Папа, где ты был?

— Беда, мама!

Моя дочь Катя врывается в прихожую с присущей возрасту эмоциональностью.

Я отрываюсь от ноутбука. Вздыхаю. Катюше одиннадцать, она плавно входит в переходный возраст, и любая мелочь перерастает для нее в трагедию. За последнюю неделю я слышала эту фразу как минимум раз сто. То белье не подходит, то в магазине нет джинсов ее размера, то белая рубашка недостаточно хороша. Начало учебного года всегда стресс.

— Катюш, если ты про новые кроссовки, то хочу официально заявить — вопрос закрыт, — сообщаю твердо, пока дочь возится в прихожей.

Начало учебного года вносит свои коррективы — летний отпуск остался лишь в воспоминаниях, Катя требует постоянного внимания, а на работе завал.

Да, я мать-одиночка, а еще я врач. Работаю в больнице скорой медицинской помощи анестезиологом-реаниматологом. Работы всегда много, а тут еще на прошлой неделе нам поставили нового хирурга — Олега Григорьевича Тихонова.

Мы с Тихоновым примерно одного возраста — мне тридцать один, ему тридцать четыре с хвостиком, но этот уверенный в себе мерзавец за неделю успел дважды довести меня до нервного срыва.

Отодвигаю ноутбук в сторону. Морщусь.

Он безумно нравится женщинам, надо же! Как? Почему? Что они в нем находят?

Впрочем, чему я удивляюсь? Высокий, в хорошей спортивной форме мужчина всегда притягивает взгляды. А у этого и русые волосы аккуратно уложены, и проницательный взгляд серых глаз пробирает до мурашек, и брутальная щетина придают образу суровость. Одет он всегда практично — черная футболка и джинсы, но почему-то эти простые вещи делают его идеальным.

Морщусь. Потираю виски. У меня Олег Григорьевич уже неделю вызывает мигрень и желание закрыться в ординаторской изнутри и не показываться в холле. Почему-то из всех сотрудников для своих придирок он выбрал именно меня, и это ощущается особенно остро. Его гадкие замечания сильно расстраивают и совершенно не способствуют слаженной работе во время операций.

Говорят, у него до неприличия состоятельная семья, но меня мало интересует его материальное положение. Все, чего я хочу — это чтобы он прекратил меня тиранить.

— Да нет же, мам! — Катя врывается в нашу миниатюрную гостиную, возвращая меня в реальность. — Беда самая настоящая!

Я усаживаю дочь на маленький диванчик. Беру за руки.

— Так, рассказывай.

— Тетя Таня в горах позавчера разбилась! Сорвалась с вышки, и…

Дочка закрывает лицо руками.

Я напряженно сглатываю.

— Как… разбилась?

— Сорвалась! А как же Ваня, мам?

Я чувствую, как по телу прокатывается волна паники.

Таня Зайцева — моя лучшая подруга. Учились в одном классе, в гости друг к другу бегали. Потом разошлись — я стала реаниматологом, а Таня инструктором по фитнесу. Пару лет назад мы снова встретились на школьной линейке первого сентября. У меня Катюша, у Тани — Ваня.

Дети сразу подружились. Я Катю воспитываю одна, Таня своего Ванечку тоже сама. У нас папа ушел из семьи через год после рождения дочери, а Таня про отца Вани никогда ничего не рассказывала. Родила для себя, и точка. Что ж, у каждого своя правда.

— Ничего себе, новости, — срывается глухое. Я поправляю дрожащими руками собранные в узел светлые волосы. Пытаюсь унять панику. Вспоминаю, как Таня уговаривала меня пойти с ней в тот поход. Как она бредила этим восхождением.

— Ваня совсем один остался, мам, — возвращает меня в реальность дочь. — Ты же знаешь, у него никого нет. Его же… в детский дом отправят! Я этого не переживу, мамочка.

— Милая, я уверена, что у тети Тани были родственники. Никто не отправит его в детский дом.

Катя всхлипывает.

— Отправят, мам. Нет у него никого.

Я нервно потираю виски.

— А сейчас Ваня где?

— Ребята сказали, что классная капнула в попечительский совет. Они приехали и его забрали!

Я сглатываю ком в горле. Глаза обжигают слезы.

— Как же так? — шепчу растерянно. Никак не хочет мое сознание принимать жестокую реальность.

— Мам… давай его заберем, а? Ну, пожалуйста? Я не хочу, чтобы он в детском доме остался. Он мой лучший друг, мама!

— Ладно… погоди, надо подумать…

Я нервничаю. Меряю шагами гостиную, напряженно потираю виски.

Осознаю, что единственно верное решение — усыновить Ваню. Уверена, Таня сделала бы для меня то же самое. Просто… и я, и она — матери одиночки. Сами детей растим. Поэтому всегда готовы прийти друг другу на помощь.

На глаза невольно наворачиваются слезы. Я не могу отдать ее ребенка в детский дом!

— Поехали, — принимаю решение.

Катюша вся дрожит.

— Поехали, мам. Заберем Ваню домой, и дело с концом!

Я понимаю, что забрать просто так не получится. Придется постараться, чтобы оформить все документы об усыновлении. Но я не я, если не добьюсь цели.

Я захлопываю ноутбук, хватаю ключи от машины и накидываю на плечи шерстяной кардиган.

Спустя пять минут моя машина несется по дороге в сторону детского дома номер один. Катя нервничает. Ерзает на заднем сиденье, дергает ремень безопасности. Да и я сама не своя. Ребенок в беде, и мы должны ему помочь. Потому что не чужой нам Ваня! Свой он.

Нам несказанно везет — несмотря на выходной день директор детского дома и по совместительству начальник попечительского совета нашего района Наталья Сергеевна Крутова на месте и может нас принять.

Вид у Натальи Сергеевны такой мрачный, что я сразу осознаю всю тщетность бравой попытки защитить сына Тани.

— Мы по поводу Ивана Зайцева. Его сегодня должны были забрать органы опеки и доставить к вам, — начинаю робко. — Мы с его матерью были лучшими подругами, и я бы хотела усыновить мальчика.