Чтение онлайн

Женщины обнялись, а хозяин протянул Панкрату сухую ладонь и сказал:

— Меня зовут Николай Палыч. А вас, молодой человек?

— Панкрат, — ответил он, с удовольствием пожимая еще не утратившую силы руку.

— Хорошее имя, — одобрительно кивнул старик. — Русское. Сейчас таких мало.

Он повернулся к женщинам — те уже о чем-то щебетали, торопясь обменяться новостями.

— Анечка, — укоризненно, но одновременно ласково, словно к малому ребенку, обратился он к жене. — Софья Петровна устала с дороги, ей бы сейчас перекусить да на боковую, верно?

Панкрат почувствовал себя лишним.

— Ну, я, пожалуй, пойду, — сказал он, берясь за дверную ручку.

Но был решительно остановлен Николаем Павловичем.

— Брось, куда тебе сейчас, на ночь глядя. Гудермес — он только на бумагах “зачищенный”, а по ночам здесь даже усиленные патрули без сопровождении бэтээров не прогуливаются.

Почему-то Панкрат подумал, что по возрасту этот мужчина мог быть его отцом. Защемило в душе — давно уже не думал о таком детдомовец Суворин.

— Оставайся, Панкрат, — резюмировал старик. — Сейчас поужинаем, чем Бог послал, а завтра, на свежую голову и полный желудок, легче будет решить все остальное.

И Суворин согласился. Женщины к тому времени уже суетились на кухне, и туда же он отнес чемодан Софьи Петровны. Потом Николай Павлович пригласил его в гостиную — комнату, в которой из мебели уцелели лишь диван, кресло без обивки и старый книжный шкаф, до отказа набитый книгами.

Старик сидел в кресле и раскуривал трубку. Хорошую, знатную трубку — это было видно сразу. Перехватив взгляд Панкрата, он усмехнулся и проговорил:

— Единственное, что у меня осталось от той, — он сделал ударение на последнем слове, — мирной жизни. Да вот еще книги…

Суворин составил компанию старику, закурив свой “Десант”. Вскоре за неспешным, скупым на эмоции мужским разговором минул час, и женщины, придя с кухни, застали их в сизом мареве табачного дыма, медленно уплывающего в открытую форточку.

— Просим к столу, — пригласила хозяйка, стараясь держаться так, чтобы Панкрат не мог видеть изуродованную половину ее лица. — Все уже готово.

Поднимаясь с дивана, Суворин случайно перехватил взгляд Николая Павловича, брошенный им на свою жену, и поразился тому, сколько невысказанной нежности и заботы было в усталых глазах этого человека. Война дважды разрушала их жизнь, оставила страшную отметину на лице его жены, но он до сих пор находил в себе силы не отчаяться, не опустить руки, оставался способным на нормальные человеческие чувства, преданным этой несчастной, искалеченной войной женщине.

Впрочем, рядом с ним она наверняка ощущала себя счастливой.

Стол оказался небогатым. В центре дымилось большое блюдо с картофельным пюре, стояла тарелка с консервированными грибами и два салата — один свекольный, другой из огурцов с крупно нарезанным укропом и сметаной. К этому прилагалась пол-литровая бутылочка “Посольской” и четыре маленькие рюмки из цветного стекла.

— Вы уж извините, что так скудно… — начала было хозяйка, но Софья Петровна бросила на нее укоризненный взгляд, и она умолкла.

— Что вы, все просто замечательно, — заверил ее Панкрат, усаживаясь напротив Николая Павловича.

Вообще-то он не пил крепких напитков, но в этот вечер решил сделать исключение. Водка, выдержанная в холодильнике не менее суток, обжигала нутро, и простая пища насыщала, как никогда. Закусывая очередную стопку терпкими, с легкой горчинкой, грибочками, Суворин думал, что ничего вкуснее в своей жизни никогда еще не пробовал.

Третью пили за тех, кто навечно остался в Чеченской земле. Софья Петровна негромко прочитала молитву, и, пока звучали ее тихие слова, обращенные к Господу Богу, Панкрат, держа на весу свою наполненную до краев рюмку, вспоминал всех тех, с кем распрощался в тот кошмарный день, когда бойцы Етуева, заранее предупрежденные о приближении “охотников”, уничтожили всю их группу в короткой и кровавой бойне буквально за пятнадцать секунд.

Память услужливо извлекла из своих тайников тот самый день…

Они шли по неглубокой ложбине, надежно скрытые плотным утренним туманом. Лагерь боевиков Етуева находился слева по ходу движения, и они вот-вот должны были выйти к его охраняемому периметру.

"Охотников” было восемь. Двое вырвались вперед, проверяя дорогу, двое висели на хвосте группы, страхуя ее от возможного преследования, четверо же двигались в центре, гуськом, сгибаясь в три погибели. Чавканье грязи под ногами бойцов растворялось в неясных утренних шорохах и подвывании ветра, шнырявшего по кустам.

Переговаривались только по рациям. Данные разведки показали, что слева, где лагерь Етуева примыкал к горному массиву, он не так тщательно охранялся, и проникновение сквозь периметр в этом месте потребовало бы устранения максимум трех охранников. Бандиты полагались, по всей видимости, на то, что со стороны гор, где к тому же располагался обрыв, дно которого терялось в тумане, не станет атаковать даже сумасшедший.

Именно оттуда и планировали проникнуть в лагерь “охотники”.

Операцию начали сразу же после прибытия полевого командира, и теперь она входила в свою основную, во многом определяющую дальнейший ход событий фазу.

Отряд подошел к обрыву. Им даже позволили закрепиться на почти отвесной скальной стене. С помощью спецснаряжения протянуть моноволоконный трос, по которому, используя автономные подъемники американского производства, они начали осторожно подниматься к краю обрыва, в непосредственной близости от которого находилась обтянутая маскировочной сеткой штабная палатка, где скрылся Етуев.

Панкрат поднимался последним и первым увидел, как одно за другим, словно тряпичные куклы, летят вниз, в клубящийся туман тела двоих “охотников”, оставшихся, чтобы прикрыть рывок группы и обеспечить ее безопасность на обратном пути.

Полная тишина. Он, еще до конца не веря в то, что увидел, передал по рации:

— По-моему, Серегу и Шакира завалили вахи…

Висящие на стене, “охотники” сами превратились теперь в отличные мишени. Они даже не могли видеть, кто их убивал. Стрелять начали откуда-то с противоположной стороны ущелья. И били наверняка, не торопясь и явно наслаждаясь своим делом. Несколько пуль снайпер выпустил только лишь для того, чтобы припугнуть бойцов и показать, кто хозяин ситуации. Свинцовые “пташки” защелкали по серому, потерявшему цвет граниту, высекая искры и обдавая бойцов каменной крошкой.