Чтение онлайн

Уже через 5 минут трезвого размышления мне стало стыдно и я обругал себя идиотом (и вполне заслуженно). В общем, все было понятно, кроме одного (и поныне необъяснимого): почему мне, именно тогда, когда я разобрался и с сахаром, и с чашками, вдруг так мучительно, так сильно захотелось уйти из этой квартиры и не возвращаться? Нервы, скажете вы? Но с чего бы?

Да, воистину нехорошо быть человеку едину.

Скверное настроение, с которым я пробудился, не оставляло меня до вечера, хоть я и постарался его развеять: съездил домой, зашел в книжный на площади Рынок, поговорил со знакомым продавцом, пообедал двумя порциями мороженого и долго потом гулял по предвечернему городу - без приятных неожиданностей, но и без нежелательных сюрпризов. Помню, мне мучительно хотелось встретить кого-то знакомого, чтоб меня куда-нибудь позвали, в какую-нибудь компанию, как бывало в юности, и лучше всего на всю ночь. Но зовут, как всегда по закону подлости, именно накануне экзамена или какого-то другого события, когда ты никак не можешь пойти... то есть я не могу, нормальные-то люди отрываются по полной. А когда ты свободен, как птица, ты никому не нужен, и я никого не встретил.

Нет, не отвлекли меня блуждания по городу, только сменили раздражение и тревогу на грусть и тоску. Я вдруг ощутил себя одиноким, чужим, никому не нужным, словно я не родился здесь и вырос, словно мне было не 25, а 70 лет, словно жизнь закончилась и осталось доживание. Какой-то неизъяснимое печалью веяло в этот августовский день от столетних зданий, и на украшавших их фасады барельефах словно залегли долгие, траурные тени. Чтобы подбодрить себя, я попытался вспомнить что-то веселое, но, проходя через площадь Рынок, я вспомнил, как я шел через нее два с половиной года тому, в новогоднюю ночь, в сказочный снегопад, и рядом со мной шла девушка, которую я любил. В ту ночь я был счастлив, неправдоподобно, неимоверно, а что теперь? Я один, совсем один, и даже не знаю, где она, не знаю, почему она уехала... короче, от воспоминаний мне и вовсе тошно, настолько, что я подумал о двух возможных способах лечения хандры: а) купить бутылку; б) поехать домой и согреться у семейного очага. Но мой внезапный поздний приезд только растревожил бы мать и бабушку, и я так и не смог придумать повод для него; а распивание спиртного в гордом одиночестве до сих пор не входило в число моих привычек, и я отнюдь не желал таковую привычку приобретать. В итоге пошлявшись без толку по улицам, около девяти я очень неохотно вернулся обратно, и, входя в мрачный, обдавший меня сыростью подъезд, искренне пожалел, что ближайшие часы мне придется провести в одиночестве.

Я подумал: "хоть бы кто-то был со мной" - примерно этими словами.

В квартире с момента моего ухода вроде бы ничего не изменилось, да я и не приглядывался. Выпил чаю - есть не хотелось, позвонил домой, но как-то неудачно - мать устала и хотела лечь пораньше спать, так что разговор не получился, позвонил Кнежевичу, но тот еще не вернулся с юга, включил видик, вставил кассету - и попал на фильм, который я уже дважды видел, вставил другую - через пять минуту выключил, раздраженный на редкость дебильным переводом. Делать было решительно нечего. Помнится, я попробовал еще решать кроссворд, но ручка внезапно перестала писать: шарик закончился. В итоге я принял душ и, трезво рассудив, что чем бессмысленно убивать время, лучше пораньше лечь спать, и проснуться наутро свежим, отправился на боковую.

Не помню, как и когда я уснул, но что было во сне, я помню необычайно отчетливо до сих пор - так, словно это и не был сон.

Я проснулся (во сне) от знакомого звука - кто-то звенел посудой в кухне. Но на сей раз я решил выяснить, в конце концов, в чем дело, и, как был, в майке и пижамных штанах, пошел на кухню. Еще в коридоре я заметил и удивился, что из открытой двери в кухне в темный коридор падает сноп голубоватого света - я четко помнил, что выключил свет. Цвет меня не удивил - Роман был большим любителем разных экзотических светильников, и, возможно, в кухне и была лампа с голубоватым светом, которую я не заметил. Представьте себе мое удивление, когда ступив на порог, я увидел, что за столом сидит женщина и пьет чай! Я остолбенел и, боюсь, открыл рот.

За кухонным столом слева сидела, тускло освещенная слабым голубоватым светом, худощавая светловолосая женщина в темно-синем платье. Увидев меня, женщина также впала на секундочку в замешательство, склонила голову, потом подняла ее и сказала виноватым и глухим голосом:

– Пшепрашам, збудилам пана. Не хцялам. Нех пан сяда, - она тонкой худой рукой указала мне на табуретку справа, по ту сторону разделявшего нас стола.

Я понимаю по-польски, но от неожиданности и недоумения не смог выдавить из себя ни слова. Как она сюда попала? Кто ей позволил хозяйничать в чужом доме?

– Пан не розуме по польску, - покачала головой незнакомка, и с грустью посмотрела на меня.

Тут я обрел дар речи.

– Розумем, я вшистко розумем, - пробормотал я.
– Сконд си пани взела? (Откуда пани взялась?)

Надо думать, мои слова показались неизвестной не слишком любезными, потому что мелькнувшее было на ее лице оживление сменилось прежней грустью.

Дальнейший наш разговор шел на польском языке, но, поскольку я не уверен, что он будет понятен без перевода, передаю наш диалог по-русски. Кстати, замечу как странность. Вообще-то мое знание польского во многом пассивно, я понимаю устную и письменную речь, но сам говорю со скрипом, путая польские и украинские слова - практики не хватает. Но в этом ночном разговоре я, к собственному приятному удивлению, говорил очень бойко и почти не затруднялся в подборе слов.

Чувствуя неловкость стояния в дверях, да еще в таком виде перед женщиной, я сел напротив нее, и тут-то смог рассмотреть ее как следует.

Это была женщина лет 35-ти, не меньше, с худым лицом с правильными чертами, которое могло было бы быть даже привлекательным, если б не чрезмерно выщипанные полукругами брови, тонкие, как нитка, и слишком высокие, и если б не мертвенная бледность, которой скверное освещение придавало и вовсе голубоватый оттенок. Я еще подумал, что она, должно быть, чем-то тяжело больна, и это соображение заставило меня быть помягче с нежданной гостьей и не задавать ей вопросов в лоб. В конце концов, чай не мой, а сахара мне не жалко - пусть попьет, раз уж пришла.

Сделав глоток, незнакомка поставила пустую чашку и улыбнулась грустно и виновато.

– Я знаю, что время для визитов слишком позднее, но в другое время я не могу. Пан уже не сердится, что я похозяйничала тут?

– Да нет, - пожал я плечами.

– Пан тут живет?

– Нет, я родственник хозяев. Я живу здесь временно, пока они в отъезде.

– Жаль. Как пана зовут?

– Сергей.

– Сер-гей... Пан русский?

– Да, а что?

– О, ничего, я ничего не имею против русских. И против украинцев, и против евреев... Я ненавижу только немцев, - с этими словами странная гостья отвернула лицо, словно не желая, чтоб я видел его выражение. Рука ее, лежавшая на столе, судорожно сжалась в кулак. Впрочем, через миг незнакомка овладела собой и вновь повернулась ко мне.

– А как зовут пани?
– спросил я.

– Эльжбета.

– Очень приятно, - пробормотал я, не зная, что говорить.

– Все удовольствие на моей стороне, - улыбнулась Эльжбета.
– Я так соскучилась по живому человеческому общению.

– Вы знаете, и я тоже.

– Пан? Этого не может быть! Я засмеялась бы, если б могла.

– Да, да. Мне очень одиноко в этой квартире.

– Тогда давайте поговорим. Мне давно хотелось поговорить, но я не решалась будить пана.

– Давайте. О чем же мы будем говорить?

– Давайте о пане. Пан женат? Хотя нет, что я спрашиваю. Будь пан женат, он не жил бы здесь один.

– Нет, я не женат, - сказал я, улыбаясь. Перспектива разговора так оживила пани Эльжбету, что в ее прозрачных, каких-то студнеобразных голубых глазах что-то загорелось, так что лицо показалось даже привлекательнее, чем вначале.

– Чем пан занимается?

– Я аспирант, пишу диссертацию.

– Пан ученый. А что пан изучает?

Я хотел сказать правду - "немецкую литературу", но, вспомнив о ее отношении к немцам, вовремя сманеврировал: