Пангоды
Шрифт:
Как-то утром возле речки быстроногий Паучок
Пробегая по тропинке обнаружил башмачок.
Он лежал в траве высокой, желтый выставив бочок.
"Будет домик мне отличный", - тут подумал Паучок.
Вдруг огромная лягушка прискакала во всю прыть
И заплакала сердито: "Я сама в нем буду жить!..."
И с трудом, вздыхая тяжко, влезла в желтый башмачок.
А в траве сидел и плакал от обиды Паучок.
("Паучок")
Галина Мельникова пангодинская поэтесса, которой выпало стать одним из авторов сборника стихотворений для детей сибирских авторов "Подорожник" (Среднеуральское кн. изд-во, 1990г). Писала она давно. Еще будучи жительницей Карелии, Воронежской области, города Тольятти она публиковалась в местных газетах и журналах. Но все, что удалось отыскать через несколько лет после того, как ее не стало, - этот сборник, в котором ее девять небольших детских стихотворений.
В синем небе синий гром
Сделал синим-синим дом.
Крышу синюю, крылечко.
Вьется синий дым колечком...
И посеял синий гром
Синий дождик под окном.
("Синий гром")
...Она была логопедом одного из пангодинских детских садов. Рассказывают, что в столе у нее всегда были конфеты, бублики, печенье все, необходимое для чаепития, которым она, вместе с каждым из своих питомцев, непременно отмечала их маленькие, но такие важные для них "победы" - над косноязычием, над неправильной речью.
Ей с самого детства всегда было кого-то жалко. Близкие люди говорят, что это прошло красной нитью через всю ее судьбу. Она закончила дефектологический факультет пединститута, работала завучем школы для детей с умственными отклонениями. По свидетельству дочери, во многих ее стихах присутствует обиженный персонаж. Причем, обиженность - это не состояние автора, - Мельникова была жизнерадостным человеком, и в ее стихах преобладало жизнеутверждающее начало. Автор как бы говорит: когда тебе хорошо - это прекрасно, но замри на минутку, тебе это ничего не стоит, прислушайся, может кто-то плачет, кому-то плохо...
Ветер нес поутру колкую былинку,
Оборвал невзначай с ветки паутинку.
Оборвал и умчал и не ведал даже,
Как рыдал паучок из-за той пропажи.
("Паутинка")
Она была необычным человеком. Развитым, культурным, красивым. Одних коллекций у нее осталось несколько: марки, статуэтки, книги, подсвечники... Она любила красивое. Но главным ее увлечением, помимо работы с детьми, была поэзия, в плену которой она находилась и днем, и ночью.
Она, как, наверное, и все поэты, творила по ночам. Наутро, почти всегда, в блокноте, который постоянно лежал под подушкой, оказывалось что-то новое: в лучшем случае стихотворение, чаще - просто строфа, рифма, строчка... Здесь, в Пангодах, могла появиться первая собственная книга. Но...
Будучи безнадежно больной, она продолжала писать.
Все мяукал котенок во дворе под кустом,
Как хотелось котенку, чтоб позвал кто-то в дом!
Вдруг с куста, одинокий, прошуршал желтый лист...
Показалось котенку, что позвали: кис-кис!...
Замирая от счастья, он помчался на зов.
Только дверь оказалась заперта на засов...
("Забытый котенок")
Галина Мельникова так и не увидела первого для нее сборника, коллективного, одним из авторов которого она стала. Сборника, вышедшего стотысячным тиражом, с незамысловатым названием - "Подорожник". Для составителей, вероятно, "Подорожник" - отовсюду; то, что еще не известно, но набирает силу. А для меня, как пангодинца, так щемяще: вечное и скромное - лекарство; на обочине.
РАЙ-ДА
Класс заполнен необычно, несимметрично: приоконное пространство свободно от парт.
Едва учительница сказала о том, где родилась и выросла, во мне буквально зазвенела песня из школьного детства (пионерский лагерь):
Эльбрус красавец смотрит сквозь тучи,
В белой папахе, в синеву.
Этой вершиной дивной могучей
Налюбоваться не могу!
Дальше следовал темпераментный припев, восклицания с прихлопом на каждый слог:
О, рай-да, рай-да!... О, рай-да, рай-да!...
О, рай-да, рай-да!... О, рай-да!...
Мы не понимали, что такое "рай-да". Но у гигантского ночного костра, когда раскаленные, потерявшие вес осколки летят в померкшее от яростного огня небо, а макушки ближней рощи волшебно превращаются в колышущиеся темные вершины, нам представляется иной, сказочный, мир: синие горы, тучные стада, счастливые кавказские чабаны в белых бурках и папахах. Они, благодарные судьбе, стране, радостной песней славят свою жизнь (которая для нас, увы, так мы думали, - могла быть только сладкой мечтой!), а горы им вторят согласным громким эхом...
"Рай!
– Да!... Рай!
– Да!..."
– Кавказ, место, где я родилась и выросла, - рай!
– поблескивая угольными глазами, говорит южная женщина по имени Любовь.
– Вслушайтесь в слово "Эльбрус": это - вздрогнули горы, с гулом поползли к подножьям снега.... Или можно представить совершенно иное: чистый, звонкий, голубой воздух, орел парит...
На Кавказе большое значения придают имени, которое не должно быть просто приятным звуком, ему предписано быть "нагруженным" определенным смыслом, высоким и красивым: любовь к своей земле, к родителям, уважение к родственнику, другу, соседу.... Так, например, после Отечественной войны в Приэльбрусье появились мальчики Замиры (за мир), Дамиры (даешь мир)...
Султан Шебзухов назвал дочку в честь дружбы, именем жены своего армейского друга - Любовью.
Любовь Султановна Шебзухова, старшая женщина единственной в Пангодах черкесской семьи. Ей немногим за тридцать. Невысокая, крепкая, преисполненная скромного достоинства учительница местной школы, завуч. Прическа - свободные, не заколотые, не подхваченные лентой, не заплетенные волосы - крупные смоляные кудри, которые иногда резко вздрагивают в эмоциональном такте, согласно восклицанию, движению.
Однажды в детстве любознательная девочка обратила внимание: мать отца, совершая мусульманскую молитву, обращается лицом не к Мекке, а к Эльбрусу. В нужный момент спросила у нее: почему? "Как почему?!" - было восклицание. "Там ведь все боги!" Отец потом объяснил: у некогда языческого Кавказа Эльбрус являлся тем же, чем для древних греков Олимп, - домом богов. "Вот и подумай, дочка, кому поклоняется наша бабушка?" - Лукаво помолчал.
– "Ну, ладно, не ломай голову, проблема того не стоит".