Пандем
Шрифт:
— Температура, — Костя вздохнул еще громче. — Не спит… Каждые три часа приходилось сбивать. И сейчас поднимается…
— Я сейчас приеду, — сказал Ким и положил трубку. Быстро написал записку Арине — и уже в дверях замешкался:
— Пандем?..
«Твоей племяннице ничего не угрожает. Это простуда».
…Костя стоял посреди комнаты, держа в одной руке миску с водой и мокрой тряпочкой, в другой — градусник; большая неустроенная квартира (перекати-пыль под диванами, растрескавшийся потолок, обои, разрисованные недрогнувшей младенческой рукой) пропахла уксусом.
— Спит, — сказал Костя шепотом. — Вот только что уснула.
На кровати сидела Даша — бледная, в халате, со спящим ребенком на руках. Лицо ее выражало немыслимую, безо всякой надежды скорбь.
— Привет, — шепотом сказал Ким.
— Мы ее вытерли уксусом, и она уснула, — повторил Костя.
У Иванки были длинные светлые ресницы. И она вовсе не выглядела такой уж больной — просто спящий ребенок. Зато Даша своим затравленным видом раздражала Кима все больше.
— Ну-ка, посмотри на меня, — сухо велел он. — Ты думаешь, от твоих слез ребенку будет лучше?
У Даши затряслись губы.
— Возьми себя в руки! — вполголоса приказал Ким. — Посмотри, на кого ты похожа… Да, дети болеют! И ты должна помочь ребенку, а не мешать ему!
— Не могу, — прошептала Даша. — Я не могу ее… Это я ее простудила позавчера. Надо было надеть сиреневый комбинезон, а я надела красный…
Она закусила губу, сдерживая рыдания.
— Перестань! — рявкнул Костя.
«Пандем?..»
«Она здорова. Температура упала полчаса назад».
Ким протянул руку — и осторожно коснулся Иванкиного лба.
— Слушай, а она… давно температуру?..
Даша потрогала дочкин лоб губами. Недоверчиво воззрилась на Кима.
По специальности Костя был инженер-станкостроитель, но за всю жизнь ему так и не пришлось спроектировать ни одного станка. Ничуть не печалясь по этому поводу, Костя немножко торговал машинами, немножко чинил компьютеры, немножко зарабатывал извозом; одно время он даже собирался быть политиком, но выборы проиграл. Арина относилась к брату сложно — тот был на семь лет старше и совершенно иной по характеру. Всегда веселый и легкий в общении, он никогда не планировал жизнь дальше следующего утра, и его радостное равнодушие по отношению ко всем, включая ближайших родственников, подчас бесило сдержанную и обязательную Арину:
— Все детство он меня терял! Пойдет куда-то, а меня забудет в песочнице или на скамейке. Я иногда ревела, а иногда и радовалась. Мама работала с утра до ночи… Забирал меня из садика, мои воспитательницы пытались ему, десятилетнему болвану, внушить, чтобы трехлетнего ребенка посреди людной улицы не бросал. Куда там… Помню, на обратном пути он покупал селедку и мороженое, сам ел и меня угощал. Помню вкус этой селедки… пополам с мороженым… Ботинки мокрые по колено… песок на зубах… Я ведь его обожала, все-таки старший брат…
Костя улыбался, слушая эти воспоминания. Он был коренастый, круглолицый, с прямыми светлыми волосами, с милыми ямочками на щеках. В свои двадцать девять он выглядел, как студент-младшекурсник, и встречные девицы на улице нет-нет да и бросали на него заинтересованные взгляды.
«Слушай, Пандем… А он Дашке изменяет?»
«Не отвечу».
Ким почувствовал себя глупо. Очень неловко ощутил себя — как будто, рассказав анекдот на грани фола, вместо смеха получил в ответ удивленные, разочарованные взгляды.
«Извини…»
«Никогда не извиняйся передо мной. Излишне».
— Ты можешь сделать небо зеленым? Или сиреневым? Изменить состав атмосферы таким образом, что…
— Могу. Но для этого не обязательно менять состав атмосферы. Я могу сделать так, чтобы люди видели небо сиреневым.
— Так… А чтобы я видел Арину, например, чужим и опасным человеком — ты можешь это сделать?
Они сидели на берегу пруда. Щели скамейки были залеплены комочками засохшей жвачки — много килограммов жвачки, белой и розовой. Наверное, малолетние влюбленные, столь ценившие эту скамейку в сумерках, сперва все-таки вынимали жвачку изо ртов, а уж потом целовались…
— Хорошо, — вздохнул Пандем. — Прикажешь убить твоих пациентов обратно? Или затолкать тебя обратно в машину за секунду до взрыва?
У самого берега плавали утки. С надеждой глядели на Кимовы руки. Хлеба не было.
— Но ты приписываешь мне все глупости, которые твое сознание связывает с картинкой «человек при огромной власти», — продолжал Пандем. — А я совершенно не человек и на человека не похож. Я — ожившее понятие, если хочешь… Если это неуклюжее определение тебе в чем-то поможет.
Газон вокруг скамейки был лыс и черен, будто старая автомобильная покрышка, и только возле одной круглой, как копыто, чугунной ножки виднелись первые норки дождевых червей.
— Сперва на Земле откуда-то взялась жизнь, — со странным удовлетворением сказал Кимов собеседник. — Затем у жизни откуда-то взялся разум, затем у этого разума откуда-то появился Пандем…
Он протянул руку над влажной черной землей. Земля зашевелилась; мелькнули белые ниточки корней, выглянули свернутые в трубочку листья, расправились и полезли все выше и выше, к небу и к протянутой над ними руке. Широко, будто удивленные рты, раскрылись бледно-фиолетовые пушистые цветы с оранжевыми тычинками. Запах, от которого Киму захотелось дышать чаще, расползся над землей почти осязаемым облаком.
— Это весна, — тихо сказал Пандем. — Вспомни, когда ты был ребенком — ты умел доверять.
Газон вокруг зеленел. Повсюду поднимались желтые головки одуванчиков.
— Если бы я хотел тебя заставить, — еще тише сказал Пандем, — ты уже сейчас был бы моим лучшим другом. И верил бы мне, как младенец — маме.
И вытащил из кармана засохшую булку. Утки оживились.
— В моих силах уничтожить болезни вообще. Не только смертельные, но и насморк. Даже порезы и царапины будут мгновенно заживать. Медицина превратится в анатомию — описательную науку для любознательных. Фармакологии не будет. Роды станут личным делом роженицы… Все младенцы выживут, все без исключения доживут до глубокой старости.