Паланг

повесть

Под вечер, когда низкое солнце забрызгало верхушки скал и обрывистый склон розовым золотом, Абдулвахид закряхтел на своей кошме и почесал клокастую седую бороду.

Некоторое время он тупо прислушивался к тому источнику нескончаемого шума, каким являлась скачущая по черным валунам река. Затем кое-как сел, выполз из-под соломенного навеса, сунул ноги в рваные стоптанные башмаки и побрел за кусты, не забыв прихлопнуть плешь засаленной тюбетейкой.

Неспешно вернувшись, он с треском поломал несколько сухих прутьев, посовал под котелок и раздул огонь.

Заглянув в фарфоровый чайник, чье тыщу лет назад отколотое горлышко было мастерски заменено небьющейся жестяной дудкой, задумчиво поднял брови и опять вздохнул.

Заварка кончилась, а расхлябанный колхозный грузовичок, завозивший под присмотр Абдулвахида кое-какие продуктишки для чабанов, безвылазно торчавших на летовках, должен был появиться лишь дня через два.

Может быть, из вчерашнего чаю удастся выварить если не запах, то хотя бы немного желтизны…

Несколько минут он сидел, безвольно глядя в разгорающееся пламя.

Он плохо себя чувствовал. Ночь почти не спал – снились какие-то нелепицы, грудь давило. Под утро стало трудно дышать. Вставал, пил воду. Немного полегчало, но больше уснуть все равно уже не смог: ворочался на подстилке, мерз, кутался в тряпье.

Днем все валилось из рук, не было сил. И почему-то немела левая рука.

Теперь наступил вечер. Есть по-прежнему не хотелось, но все-таки следовало, наверное, подумать о каком-то пропитании.

Морщась и потирая немеющее плечо, он нашарил одну из двух луковиц в замызганной картонной коробке, служившей провиантским складом.

Кое-как почистил. Разрезал и принялся с грехом пополам крошить ножом в ладони.

Нож, конечно, дрянь! Лезвие – обломок ножовочного полотна, рукоять из гнилой тряпки и алюминиевой проволоки. Разве таким много нарежешь?.. Бросить бы, к аллаху, эту несчастную луковицу!.. да как бросишь, коли начал: ведь и луковица на дороге не валяется, чего-то стоит эта луковица… все на свете чего-то стоит…

Чтобы отвлечься от совсем уж бессмысленных сетований, он, хмуро щурясь на валившееся за хребет солнце, стал прикидывать будущность жизни, – хотя, конечно, она и так была ему совершенно ясна. Лето кончилось, наступила осень; скоро погонят стада с летовок, и он тоже вернется в родной кишлак. Пойдут дожди, снег покроет верхушку горы

Шох; потом осмелеет, завалит ущелья и склоны. Халат совсем рваный, да и сапоги давно просят каши. Конечно, Акрам-бухгалтер даст осенью немного денег – не совсем даром сидит тут Абдулвахид почитай что с конца февраля; но ведь к его возвращению в доме обнаружится множество неотложных надобностей… это уж не сомневайся. Вот и потекут денежки из рук. Одеться надо? обуться надо? пожрать хотя бы раз в день горячего, кроме вечного чаю с куском хлеба, – надо?.. дров на зиму запасти надо? пару-тройку мешков муки – надо?.. а ведь зимой денег не платят… эх!..

Расстроенно вздохнув, кинул в закипающую воду крошево лука, сильно посеревшего от соприкосновения с его руками, и туда же, в казан, отряс ладони. Плюхнул малую толику хлопкового масла. Когда варево снова пошло ключом, высыпал пиалушку муки, безучастно размешал большой деревянной ложкой, с которой заодно отклеились чешуйки вчерашних яств.

Глядя на тлеющие угли, над которыми плыло жаркое марево невидимого пламени, он подумал, что, возможно, раис^1 снова позволит ему работать при колхозной столовой. Хорошая работа была прошлой зимой – мойщик котлов! Всегда в тепле, всегда сыт. И, между прочим, кое-что из остатков позволялось унести домой…

Тоскливо морщась, Абдулвахид снова потер ладонью грудь под халатом.

Верно говорят: от плохих мыслей душа болит.

Он без охоты расстелил нечистую тряпицу, служившую ему дастарханом, и протер касу^2 полой рубахи. Достал из коробки два вялых огурца.

Вынул из холщового мешка сухую лепешку.

Собаки сидели метрах в пяти от очага.

Подросший щенок нетерпеливо переминался, иногда издавая тонкий скулеж. Пару недель назад Абдулвахид обрубил ему хвост и уши, и теперь голова у него была круглая, как у медвежонка. Сука, напротив, деликатно помаргивала, не позволяя себе прямых взглядов в сторону хозяина и пищи.

– Эх, собака, собака! – укоризненно сказал Абдулвахид, вспомнив тот день, когда она ощенилась. – Вот кабы ты была овцой… семерых бы ягнят приносила… цены бы тебе не было, собака…

Сука смущенно отвела взгляд. Она уже забыла, как гордилась совершённым, как хотела показать человеку свое завоевание в его полной красе; и как потом отчаянно лаяла, с каким злобным хрипом припадала на передние лапы, бросаясь на речной бурун, сглотнувший детенышей…

Абдулвахид почмокал сухими губами.

Щенок тут же сорвался с места, подбежал, сунулся мордой в колени.

– Ну вот, Паланг^3, – сказал Абдулвахид, трогая ухо. – Все зажило, видишь. А ты визжал… – Он ласково потрепал щенка по загривку.
–

Скоро большой вырастешь… Правильно я тебя оставил… Вон какие лапищи у тебя… Будешь здоровый, как барс… даже как тигр… Ну, иди, иди…

Помедлив, с усилием разломал лепешку. Хотел откусить, да так и не собрался. Вместо того одну половину кинул суке, другую – щенку.

Наплюхал в касу немного похлебки, поднес было ко рту ложку – и не смог. Вяло отставил еду, посидел, глядя на багровую кайму над горами, где скрылось солнце. Небо над головой стремительно чернело.

Неудержимо захотелось лечь.

Абдулвахид кое-как перебрался под навес…

Три дня сука сторожила тело, лаяла и бросалась, когда воронье подбиралось слишком близко.

Щенок тоже отважно тявкал.

Потом приехал грузовик.

Анвару было лет пятнадцать, когда отец, вернувшись с летовок, привез щенка. Чабаны сказали, что покойный Абдулвахид называл его Палангом и говорил, что из этого смешного увальня должен вырасти очень хороший пес.