Пакет
Шрифт:
– Погодите еще стрелять.
Потом закачался, глаза закрыл и говорит:
– Ох... Мне худо...
Его поскорее сажают обратно на ступеньку и начинают махать около его морды - кто чем: кто, понимаете, тряпкой, кто веточкой, а кто просто своей забинтованной лапой.
– Ну как, - говорят, - ваше благородие? Ожили?
– Да нет, - говорит.
– Не совсем.
Опять помахали.
– Ну как?
– Ожил, - говорит.
– Спасибо... Молодцы, ребята!
Они, дураки, отвечают:
– Рады стараться, ваше высокоблагородие!
Потом говорят:
– Ну как? Можно расстреливать?
– Да нет, - говорит офицер. И встает.
– Нет, - говорит.
– К моему сожалению, придется подождать с расстрелом. Его сначала доктору показать нужно. Однако расстрел от него не уйдет. Я, - говорит, - из этой малиновой дряни через полчаса решето сделаю. Собственноручно. Но только сначала, говорит, - его все-таки подлечить нужно... Послушай, Зыков, веди его, пожалуйста, поскорей к доктору, а я сзади пойду.
Понимаете? Боится! Боится рядом идти. Даже вдвоем с Зыковым боится...
– А ну, - говорит, - еще кто-нибудь... Вот ты, - говорит, - Филатов, у тебя наган при себе, пойдем с нами.
Зыков пихает меня прикладом и кричит:
– А ну, пошел! Живо!
Я пошел. Поднимаюсь по лесенке и вхожу в эту самую - в раздевальную комнату.
Ну, знаете, воздух тут прямо противный. Карболкой воняет. Какие-то всюду банки валяются, склянки, жестянки. Пыль, понимаете, грязь.
Стены черные. У стены деревянная лавка стоит, а на стене, на вешалке, висят солдатские шинели, фуражка и китель с погонами.
Я это все заметил потому, что мы в раздевальной целую минуту стояли, покуда его благородие по лестнице поднимался. С ним, понимаете, опять худо стало. И его опять обмахивали березками.
Потом он приходит и говорит:
– Ну, вы!
– говорит.
– Чего на дороге стали? К доктору! Живо!
Ну, Зыков меня опять пихает прикладом, Филатов распахивает двери, и я захожу к доктору.
А доктор-то, доктор! Ей-богу, смешно сказать - совсем старичок. Беленький, маленький, ну такой маленький, что даже ноги его в халате путаются. А перед ним, понимаете, выпятив грудь, стоит этакий здоровенный полуголый дядя. И доктор его через трубку слушает. А тот дышит грудью. Словно борец Василий Петухов.
Мы, понимаете, входим, а доктор и говорит:
– Стучаться, - говорит, - нужно.
Но тут, как увидел штабного офицера, совсем иначе заговорил.
– Извиняюсь, - говорит, - господин подпоручик. Я, - говорит, - думал, что это кто-нибудь без очереди лезет.
– Нет, - говорит офицер.
– Вы ошиблись. У нас чрезвычайно экстренное дело. Потрудитесь, - говорит, - отпустить больного и оказать помощь.
– Ага, - говорит доктор.
– С большим удовольствием.
Тут он скорее достукал своего борца Петухова, помазал его кой-где йодом и отпустил. А сам подошел к рукомойнику и стал намыливать руки.
– Да, - говорит.
– Я вас слушаю.
– Вот, - говорит офицер.
– Видите этого человека? Несколько минут тому назад этот человек демонстративно откусил себе язык.
– Ага, - говорит доктор.
Потом говорит:
– А как, позвольте спросить, откусил?.. Насовсем или частично?
– Я не знаю, - говорит офицер.
– Может быть, и частично. Не в этом дело. Самое главное в том, что он теперь говорить не может. Понимаете? А нам еще нужно его допросить. Так вот, - говорит, - не можете ли вы чего-нибудь сделать? Научным путем. Чтобы он перед смертью хоть чуточку поговорил.
– Посмотрим, - говорит доктор.
И начинает споласкивать руки.
– Посмотрим, - говорит.
– Это нетрудно. Хотя, - говорит, - должен вас поставить в известность, что наша наука не очень допускает, чтобы человек разговаривал без языка. Конечно, посмотреть можно. Это труда не представляет. Но все-таки с научной точки зрения я не берусь вам давать какие-либо обещания. Посмотреть, - говорит, - посмотрю, а...
– Хорошо, - говорит офицер.
– Посмотрите. Но только нельзя ли поторопиться, господин доктор? Нельзя ли слегка поскорей?
– Можно, - говорит.
– Почему же нельзя? Можно и поторопиться...
И начинает, понимаете, вытирать полотенцем пальцы. Один, понимаете, вытрет - посмотрит, полюбуется и другой начинает. Потом третий. Потом четвертый. И так далее.
Офицер - ну прямо лягается. Прямо копытами бьет. Даже шпора звякает.
А доктор внимания не обращает, вытирает себе потихоньку пальчики и чего-то мурлычет.
Потом он подходит ко мне и говорит:
– А ну, молодой человек... Откройте рот.
Я не хотел открывать. Но думаю: "Что, в самом деле... Жалко, что ли?.." Взял и открыл.
– Еще, - говорит, - откройте... Пошире!
Я открываю еще пошире, как только могу.
– Еще, - говорит.
Ну, тут я совсем до ушей разинул ему свою пасть.
– Вот так, - говорит.
– Достаточно. Спасибо.
Посмотрел он у меня во рту, поковырялся своими чистенькими пальчиками и говорит:
– Да нет, - говорит.
– Язык на месте.
– Как?
– говорит офицер.
– Не может этого быть!
– Уверяю вас, - говорит доктор.
– Язык в полной исправности, только синий.
– Да нет, - говорит офицер.
– Вы ошибаетесь. Я же сам хорошо видел, как он его кусал.
– Тогда посмотрите, - говорит доктор.
И показывает ему мой рот. А там, понимаете, преспокойно болтается язык.
Ах, мать честная! Вот офицер удивился! Вот у него глаза на лоб полезли!
– Да что же это, - говорит, - такое! Да как же, - говорит, - это может быть? Что у него, дьявола, два языка висят, что ли?!