Чтение онлайн

Затем Лук прошелся по улице, ведущей к укрытию, в котором должен был находиться Харас, издали разглядел все так же сидящую у дома Лалу, свернул в винный погребок, где купил кувшин акского вина, оплетенный прутом, развернулся и пошел обратно. Не доходя до рыночной площади с четверть лиги, Лук купил у хурнайского торговца три ярких, но дешевых хурнайских халата, выторговав в счет скидки три точно таких же платка. Связал их в узел и, заглянув в лавку торговца, который торговал мылом, с пьяным видом испросил у того, где можно облегчиться, потому как на улице полно стражи, а мочи терпеть уж нет. Торговец начал было орать и гнать перебравшего хмельного голубоглазого юнца, но гиенская чешуйка сделала свое дело. Он распахнул дверь в пыльный коридор и отправил Лука в заплеванный двор. Двор Луку не понравился. Точно так же ему не понравился и двор за лавкой жестянщика и за лавкой торговца ламповым маслом. Хороший двор отыскался за лавкой гончара. Хотя вряд ли торговец был гончаром, пусть двор за его заведением и был усыпан битой керамикой, но вся она явно изготавливалась где-то в другом месте. Зато горшками всех размеров была уставлена не только сама лавка, но и коридор за ней, где обнаружились сразу две двери, каждая из которых располагала крепким засовом. Семеня и притоптывая за лавочником, Лук ловко сунул узел с халатами в самый большой горшок, который, судя по пыли, уже замучился в ожидании покупателя, и выбрался в грязный двор, на его счастье, оказавшийся проходным. На дверях, которые за ним захлопнул раздраженный гончар, тоже имелись петли под накидной засов, но запирались они, вероятно, только по особым случаям.

Продираясь между корзинами с мусором и бечевой с сохнущим на ней бельем, Лук понял, что оказался на задах заведения, в котором работали прачки. Попытка пройти его насквозь с наскока не удалась — к визгу полуголых женщин, которые трудились в наполненном паром аду, добавился рык дородной хозяйки, после чего Луку, продолжающему изображать пьяного, ничего не осталось, как с поклонами расстаться с бутылью вина. Подарок хозяйку растрогал, она прижала «голубоглазенького» к пышной груди и показала укромную дверку, через которую он смог бы выйти чуть ли не прямо на рыночную площадь, минуя и прачек, и все прачечное хозяйство, испытывая неудобства только от запаха, исходящего от корзин с грязным бельем. Хотя, протрезвев, мог бы иметь приятную возможность засвидетельствовать почтение хозяйке заведения более действенным способом.

Улица была забита торговцами и покупателями. Продолжая изображать пьяного и переходя от лотка к лотку, Лук пересек улицу, остановился у лотка с кудрявым помощником хиланского старшины и купил у него бронзовое зеркальце. За спиной торговца узким ущельем темнел проходной двор. Лук, старательно покачиваясь и опираясь о стены руками, шагнул в тень. После жаркой и светлой улицы здесь царил сумрак. Кровли двух зданий почти касались друг друга, окон в стенах не было, но проходной двор оказался тупиком. Дальняя его часть была перегорожена глинобитной стеной высотой без малого в два человеческих роста. В тупике воняло мочой.

— Тут нет прохода, — послышался за спиной Лука знакомый голос. Едва-едва знакомый, но нотки в нем были те самые, хиланские. Это был голос человека, привыкшего отдавать приказания. Лук покачнулся, распустил бечеву портов, оперся рукой о стену.

— Тут нет прохода, — повторил старшина Хилана. — Если тебе надо на Рыбную улицу, то иди либо через рынок, либо через портовую площадь. Все проходы перегорожены, чтобы ярмарка вовсе уж не расползлась по городу. Надо бы знать город, даже спьяну.

Лук развернулся, придерживая порты. Старшина стоял в самом начале тупика, сложив руки на груди.

— И гадить лучше там, где положено, — скривил он губы. — Иначе можно ведь и стражу позвать.

Лук кивнул, поклонился, прижал руки к груди и нетвердой походкой направился к выходу из тупика, пытаясь на ходу прихватить порты. Уже проходя, даже протискиваясь мимо старшины, он на мгновение поймал его взгляд и тут же понял, что тот его узнал. Узнал или заподозрил в нем знакомца. Продолжая раскланиваться, Лук выбрался на улицу и побрел в сторону порта. Он не обернулся ни разу, но чувствовал, что старшина смотрит ему вслед. И не только он. Кто-то еще разглядывал Лука, кто-то очень знакомый, почти родной. Он резко обернулся, так резко, что хурнайская хозяйка, тащившая за его спиной корзину с фруктами, отпрыгнула в сторону. Никого не было. И соглядатая за спиной не появилось тоже.

На портовой площади Лук подошел к тумбе писца, который на заказ писал письма и прошения, бросил ему монету, но письмо стал писать сам. На полоске тростниковой бумаги, к немалому изумлению уличного каллиграфа, собственноручно вывел пеликаньим пером несколько строк, присыпал их мелким белым песком, перевернул бумагу и, свернув ее в трубочку, макнул торцом в котелок с сургучом, который попыхивал парком тут же, у ног. Затем выловил на площади посыльного, вручил ему письмо, дал, к изумлению последнего, серебряную монету и попросил передать весточку девушке, которая сидит на цирковом сундуке в кварталах западного холма напротив лавки одежника. Посыльный, не стирая с лица улыбку, умчался, а Лук опять отправился в логово старшины хурнайского порта, где тщательно припрятал и собственный меч, и все, что могло привлечь к нему излишнее внимание. В записке, которую он передал Лале, значилось: «Завтра около десяти утра подойди к восточной колонне северных шутейных ворот на портовой площади. Стой там примерно пять минут. Считай вслух. Если я не подошел, значит, за тобой следят. Тогда иди к дому Хуш, брось мелкую монету через забор и жди еще пять минут. Считай вслух. Если я не подошел, тогда возвращайся домой и жди известий. Луккай».

Старик радовался возвращению Лука, как ребенок, тем более что тот не обманул ожиданий старшины порта и принес не только хлеб и вино, но и копченый окорок, засахаренные фрукты, ореховое масло и полкорзины спелых яблок. Перекусив со стариком и даже пригубив вина, Лук отправился спать. Заснул он не сразу. Хотя плеск моря баюкал его и свежий ветер залетал в комнату через приоткрытую дверь, все-таки жара не давала уснуть. Но усталость взяла свое, и Лук стал засыпать. Сквозь сон он продолжал перебирать в голове все, что сделал за день, и думал, думал, думал о том, удастся ему задуманное или нет.

Он проснулся за полночь. Старик задавал в своей каморке храпака. Лук, удивляясь блеску ночной волны, искупался, снова перекусил, натянул темный хурнайский длинный халат, нацепил меч, сунул в поясную сумку моток бечевы, веревку с кошкой, бутыль воды и отправился в город. Фонари кое-где горели, но небо было облачным, и кромешной тьмы закоулков и теней хватало, чтобы пересечь из конца в конец весь город. Через час он уже был на портовой площади, долго стоял в тени одного из балаганов, но, кроме двух стражников, которые понемногу уговаривали мех вина в десяти шагах от нужного ему места, никого не заметил.

Лук обошел их сзади. Неслышно набросил петлю бечевы на основание уже почти остывшей печи, после чего присыпал бечеву пылью и вывел свободный конец внутрь колонны. Где-то в отдалении послышалась трещотка ночного сторожа. Лук осторожно коснулся плетеной колонны и под очередные пьяные возгласы парочки стражников нырнул между толстыми прутьями внутрь ее. Там ему предстояло провести несколько часов.

Первые соглядатаи появились с первыми лучами солнца. Они потоптались у колонны, у печи и начали занимать места на площади. Кто-то притулился у балагана, кто-то присел на пока еще не занятые детворой качели, кто-то подпер строения потешного замка. Затем появились торговцы, зачиркал огнивом у печи рыбник, начали разворачивать балаганы артисты. В девять часов появились первые покупатели и зеваки, а к десяти площадь уже была запружена народом.

Лала появилась ровно в десять. Через щель в тростниковой вязке Лук разглядел ее издали. За нею шли провожатые. Их было четверо, и одним из них оказался Тарп. Провожатые стали в отдалении, Лук зажмурился и понял, что в сию секунду за дочерью хиланского кузнеца наблюдают не менее двадцати пар глаз. Лала подошла к колонне, прижалась к ней спиной и напряженным, затравленным шепотом начала считать:

— Один, два, три…

— Не вздрагивай и продолжай считать, — прошипел ей Лук в ухо.

Она все-таки вздрогнула, но сообразила, прижала ладони к щекам, медленно опустила руки.