Чтение онлайн

Некоторое время казалось, что Сорка не сочла его замечание достойным ответа; но затем она пошевелилась и протянула руку к кружке. — Лекарь Прок, — голос был таким тихим, что мужчине пришлось склониться над столом, чтобы слышать, — судьба летописцев — завершать день с почернелым языком.

Прок чуть наклонил голову к плечу и лениво улыбнулся. — Часто бывает, верно.

— Чернила вредны?

— Выпейте бутыль и наверняка умрете.

— Вот-вот.

Все ждали продолжения. Наконец улыбка Прока стала шире. Он откинулся на спинку стула. — Давайте вообразим, если изволите, будущее, в коем можно исцелять всё что угодно. Точнее, почти всё, ведь, как заметила леди Сендалат, смерть остается голодной и никто не помешает ей кормиться, разве что оттянуть сроки. Что ж, при таком изобилии лечебных благ нельзя ли ожидать, что общество станет спокойнее и веселее? — Он указал кружкой на Сорку. — Она так не думает.

— Не слышал такого мнения от нашего хрониста, — заметил Ялад.

— Неужели? Тогда позвольте объяснить. Разве мы не обязаны жить в постоянном страхе… и я не говорю о нынешних конкретных обстоятельствах? Разве не обязаны опасаться всего, чего можем коснуться или съесть? Или, в случае Сорки, чернил, необходимых в ее ремесле? Мне интересно, сколь сильно спокойствие духа помогает здоровью и благополучию. Душа, примирившаяся с собой, наверняка здоровее той, что истерзана беспокойством и страхом. А хорошо ли тем, что привыкли судить окружающих? Какие дурные гуморы вырабатываются внутри от злых сравнений и гордости своей моральной правотой? Какие яды свойственны самовлюбленности?

— Возможно, — вдохновился Ялад, — когда волшебство избавит нас от нужды в богах с их грехами и судилищами, мы повернемся к мирским истинам… или тому, что кажется истиной — к благам здоровья и процветания, привязав к ним идеи справедливости, позора и праведной кары. Ну разве такой способ мысли не проще прежнего?

Прок уставился на Ялада с нескрываемым восторгом. — Страж ворот, аплодирую вам. В конце концов, разум бога и поводы для суда и наказания по самой своей природе превосходят наше понимание… но ведь в столь порочном мире, каков наш, это даже утешает, на извращенный манер. А вот в вашем мире без богов нам придется судить друг друга, причем по суровым законам. Мечите же осуждения! И если Сорка не склонится перед обоснованным недовольством, что ж, провозглашайте проклятия, сотрите ее с рук мокрой ветошью!

— В таком мире, предвижу я, — пробормотал Ялад, — исцеление не дадут тем, кого считают недостойными.

Глаза Прока вдруг вспыхнули. — Именно! Будущее, друг мой, не сулит жалости к больным, нечистым, калечным и просто особенным. Можно судить общество по его порокам, но надежнее будет судить по отношению к покорным и непокорным. — Хирург наполнил кружку. — Будьте свидетелями моего обета. Клянусь всеми силами, что дарует Денал, всеми навыками и умениями, мне доступными, что буду лечить без суждений. До смертного дня.

— Благослови вас, — сказала Сорка из-за облака дыма.

Кивнув в знак признательности, Прок продолжал: — На поле битвы хирург не смотрит на принадлежность страдающего солдата. Фактически это предмет гордости моего сословия: отвергать мир политики и его амбиции, пытаться вылечить всех, кого возможно, а когда не удается — скорбеть по жертвам урожайной победы. Мало кто согласится принять лекарский взгляд на мировую историю, в которой любая глава содержит одинаковые литании сломанным телам и напрасным триумфам. — Он пренебрежительно махнул рукой. — Но история ничему не учит. А если я решаюсь поглядеть вперед, на то, что будет — как же, вижу будущее, полное яда, день, когда общество поставит ценность здоровья выше ценности жизни.

Сендалат вздрогнула. — Полно, лекарь, такого никогда не случится.

— Жестокие суждения: бедные заслуживают худшего, они слабы духом, а значит, страдают по делам. К тому же кто захочет умножения лишнего народа, от бедности впадающего в бесконтрольное размножение? Что до отщепенцев, нагло упорствующих в приобщении к стаду, пусть мучаются от последствий своих проступков!

— Если нас ожидает подобное, — сказала Сендалат, — я предпочту бежать от такого разврата. То, что вы описываете — ужасно.

— Да, именно. Я довольствуюсь содержанием, едва покрывающим простые нужды, и боюсь времен, когда служить станут лишь за солидную груду монет.

— Прок, — вмешался Айвис, — вы знаете историю Владыки Ненависти?

Хирург только улыбнулся. — Командир, прошу, расскажите. Можно ли не удивляться этому титулу?

— Я слышал от самого лорда Драконуса, — начал Айвис. — Он рассказал, когда мы были в военном походе. Был один Джагут по имени Готос. Проклятый сверхъестественной разумностью и беспокойным нравом, глаза слишком зоркие, ум слишком цепкий. В этом, Прок, он мог походить на вас.

Хирург улыбнулся и приветственно поднял кружку.

Айвис посмотрел на Прока с некоторым недовольством. И продолжил. — Готос начал некое рассуждение и понял, что не способен остановиться. Спускался глубже и глубже. Искал ли он истину? Желал ли чего-то иного? Дара надежды или даже искупления? Мечтал открыть в самом конце мир, разворачивающийся природной красотой, словно роза?

— И что это за рассуждение? — спросила Сендалат.

Айвис кивнул: — Чуть погодите, миледи. Давайте обсудим дела более простые, своего рода контраргумент. Поговорим о равновесии. Рассуждая, не следует ли соблюдать меру, хотя бы ради облегчения души? Отличать доброе от злого, славное от подлого? Хотя бы ради уравнения чаш весов?

Прок мрачно сказал: — Весы, Айвис, не уравновешиваются.

— Готос согласился бы с вами, лекарь. Цивилизация есть война против несправедливости. Иногда она может оступаться и даже замирать в изнеможении, но тем не менее стремится к известной цели, и это — говоря грубо — желание защищать беспомощных от тех, что готовы их пожирать. Законы рождают новые законы, изобилие правил. Комфорт и безопасность, жизнь в покое.

Прок крякнул, но Айвис воздел палец, останавливая его. И продолжил: — Сложность всё более усложняется, но все верят, будто цивилизации — природная сила, будто сама справедливость — природная сила. — Он помедлил и улыбнулся какому-то воспоминанию. — Милорд Драконус был весьма красноречив. Той ночью он спорил, будто защищая себя, и смотрел очень сурово. — Айвис покачал головой. — Однако на определенном этапе цивилизация забыла первичное свое назначение: защищать. Правила и законы искажены, начав подавлять достоинство, равенство и свободу, а затем даже первичные потребности в безопасности и покое. Выживание — нелегкое дело, но цивилизация должна была его облегчать. Это во многом удается, но какой ценой?

— Извините, командир, — вмешался Прок, — вы возвращаете нас к идее достоинства, верно?

— К чему «цивилизация», лекарь, если она не делает цивилизованными?

Прок хмыкнул. — Нет ничего более дикого, нежели дикая цивилизация. Ни один мужчина или женщина, племя или банда не натворят таких злодейств, какие цивилизация применяет к врагам и даже своему народу.

Айвис кивнул: — Готос опустился к надиру и нашел там эту истину. Как возможно, удивился он, что справедливость создала несправедливый мир? Как возможно, что любовь порождает такую ненависть? Он говорил о весах то же, что вы, Прок. Чаши не равны, даже несравнимы. Мы ищем доброты перед лицом жестокости, единственные наши доспехи — хрупкая надежда, но как часто среди цивилизованных или варваров надежде удавалось защитить слабых?