Чтение онлайн

— Я даже знаю, кто это сделает, — Аристарх поднялся. — Сейчас у тебя раздастся телефонный звонок, ты его ждешь, разговор будет долгим... Я пошел.

— А кто позвонит? — быстро спросил я, торопясь использовать последнюю минуту, пока Аристарх не исчез. Дело в том, что не на все звонки мне хотелось отвечать, не на все я мог что-то ответить, а некоторых просто боялся.

— Она уже набирает номер в автомате на Петровке, как раз напротив Художественного салона. Там целый ряд автоматов, она стоит в третьем слева. Пока. Как-нибудь договорим и я расскажу тебе о человеке, который обдумывает анонимку на меня. Он неплохой парень, но слишком страстно читает газеты.

— Но это буду не я? — не удержался Автор от дурацкого вопроса.

— Надеюсь! — ответил Аристарх уже от порога.

И в этот момент прозвенел звонок. Я бросился к трубке, а когда оглянулся, Аристарха уже не было.

— Это ты? — спросил голос из трубки.

— Да.

— Ну, здравствуй!

— Здравствуй... Рад тебя слышать!

— Я тоже... Как поживаешь? Хватит.

Тайны Автора должны оставаться священными для читателя. Аристарх оказался прав, разговор был долгим, и человек, послушавший его, много бы понял, но к нашей истории это не имеет никакого отношения. Хотя, если задуматься, то как знать, как знать... Не будь этого разговора, не было бы следующей главы или она получилась бы другой... Все в этом мире взаимосвязано, и дай нам Бог силы и разума отличить причину от следствия, силу от слабости, счастье от беды, любовь от чего-то очень на нее похожего...

Автор опустил описание обеда вовсе не потому, что забыл. Ну соберем мы снова всех за столом, опять начнут говорить глупости и уминать жареные куски морского окуня, запивая грузинским вином. Ничего нового сказано не было, никто не проболтался, не проявился с какой-то неожиданной стороны.

Пообедали. Насытились. Отвалились. Разбрелись по саду, обсуждая предстоящий дождь, расписание электричек на Москву, плотность Шаманьего подшерстка.

Когда солнце стало клониться к закату, а со стороны Бородинского поля потянуло свежестью и на горизонте возникли тяжелые округлые тучи, так набитые молниями, что они прямо торчали изо всех дыр в тучах, Ошеверов засобирался в Москву. Он вылил на себя ведро колодезной воды, достал из чемодана светлый костюм, попросил Валю выгладить сорочку и в полчаса был готов.

— Илья! Да ты прямо жених! — возбужденно воскликнула Селена. Но не стоит ее тон относить насчет особого отношения к Ошеверову, — Селена всегда была немного возбуждена. Ум, красота, образование давали ей тот тонус, благодаря которому она постоянно казалась несколько навеселе, если можно так выразиться.

— А что, Селенка! Поехали со мной! — неожиданно предложил Ошеверов. — Поехали!

— Куда?

— В Москву! Туда и обратно на моем мастодонте. Обернемся за два часа, если гаишники не прихватят. Но у меня для них версия готова. В Москву еду, потому что груз доставил, из Москвы еду, поскольку база закрыта, откроется в понедельник, ночевать буду в Одинцове.

— А как объяснишь Селену в кабине? — спросил Шихин.

— Скажу, что у меня к ней слабость. Они поймут и простят. Селена? Пообщаемся, поболтаем, поведаем друг другу наши маленькие тайны — девичьи секреты, мужские сокровенные желания... А то в такой толпе и словечком-то не перебросишься!

— В этом что-то есть... — засомневалась Селена. — А как быть с Игорешей?

— Ну его к черту, твоего Игорешу! Надоел — спасу нет!

— Вот тут ты, Илюша, прав, ой, как ты прав! — по-русалочьи расхохоталась Селена, и несколько подсохших листьев упало с деревьев. — Мороженым угостишь?

— Мороженым ты только закусишь то, чем я тебя угощу!

— Заметано! Игореша! Где Игореша? Впрочем, неважно, а то он еще переживать будет... Митя, скажешь Игореше, что я с Ошеверовым решила прошвырнуться, ладно? Он, конечно, огорчится, но ты утешь его, ладно? Похвали за что-нибудь, скажи, что он молод, красив, талантлив...

— Будет сделано, — заверил ее Шихин. — Послушай, Илья, — он отвел Ошеверова в сторону, — ты в самом деле едешь за анонимкой или хочешь с Селеной пообщаться?

— За анонимкой. И Селена пусть едет. Свидетелем будет. Читать письмо я ей не дам, но возможность убедиться предоставлю. Одну канистру вина я уже своему агенту вручил в качестве аванса. У меня для него еще одна приготовлена. Пусть отрабатывает.

— Кому вручил?

О, это моя маленькая тайна! Ты слышал, что я только что говорил Селене о тайнах? Обожаю маленькие тайны! Они обволакивают меня со всех сторон и создают над моей головой еле уловимое, но очень пикантное сияние! — Ошеверова понесло. — Я ни за что не признаюсь, каково мне пришлось в Салехарде! Не скажу, за что люблю Зину, свою жену единственную! Не выдам, откуда у меня это вино. Тебе не выпытать, кого я подозреваю...

— Уже подозреваешь?

— Как и ты, Митя, как и ты. И я уже просек, кого ты подозреваешь. Это заметно. Думаю, и преступник почувствовал. И не убеждай меня, что тебе это безразлично. В этом саду много народу, но спокойных нет. Почему все так веселятся, кричат, вспоминают всякие забавные случаи? Они возбуждены. Каждый про себя просчитывает, копается в прошлом, пытается найти корни анонимки. Все, кого ты видишь сейчас, — это следователи, мастера сыска и дознания. Держись, Митяй! Недолго осталось.

— Что говорить, когда кто-нибудь спросит о тебе?

— Обо мне может спросить только Селена, да, Селена? Вот кого я люблю, вот кого мне не хватало в Салехарде, на Сахалине, в Синельникове, но хоть в Москве она будет со мной, да, Селена? Митя! Все до единого знают, куда я еду, я чувствую на себе всеобщие взгляды. И если кто спросит, знай — лукавит. А ты, — Ошеверов наклонился и зашептал Шихину на ухо, — посмотри за народом, этак невинно, доброжелательно, ладно?

— Не нравится мне все это, ей-богу!

— Не переживай. Гости прекрасно себя чувствуют, сыты, пьяны... Все очень хорошо получилось. А причина для волнений есть только у одного человека, только одному может не понравиться сегодняшний вечер...

— Кому?

— Доносчику. Но его недовольство можно стерпеть. Стерпим? Переморгаем? Оботремся?

— Слушай, мне становится страшно.

— Ничего, это приятный страх. Как у девушки перед брачной ночью. Что-то откроется, что-то познается, что-то будет преодолено... А там, глядишь, радость будет, сладость неземная и наслаждение... Знаешь, в некоторых деревнях остался обычай — наутро после брачной ночи вывешивать во дворе окровавленные простыни. Чтобы все знали — девушка была настоящая, а не подпорченная. Правда, в последнее время обычай несколько облагородили — вместо простыни вывешивают красный флаг. Но по мне пусть уж лучше будет простыня. И истолкована она может быть только в истинном смысле — белый флаг поражения, красный флаг победы... Чья-то победа — это всегда чье-то поражение... А если то и другое на крови замешено, это всерьез.

Ошеверов стоял в светло-кремовом костюме, в белоснежной рубашке, в светлых замшевых туфлях, выкупанный, гладко выбритый и причесанный. У калитки его поджидала прекрасная Селена в желтых бархатных штанах и зеленой шелковой блузе, которая на слабом ветерке раздувалась, как парус, готовый увлечь куда-то за горизонт, где ждут события тревожные и радостные.

— Держись, Митя! Я с тобой! — воскликнул Ошеверов, поняв смятение друга. — Держись! — И частой упругой походкой направился к рефрижератору.