Падаль
Шрифт:
Горячее от злобы дуло ударило его в лоб и выкрикнуло:
– Философ! До трех считаю: не заткнешься пристрелю...
* * *
Зал напоминал пещеру с грязными стенами; здесь было холодно - отопление, похоже, совсем не работало; также не хватало и света - льющаяся с потолка грязная световая каша выделывала на лицах людей глубокие тени, от чего все они становились похожими на мертвых. А людей в этот зал набилось огромное множество, они плотно расселись на лавках, столпились в проходах, но все же места не хватало. Толпились еще и в коридоре и оттуда продолжали напирать, все плотнее утрамбовывая массу в зале. Несмотря на холод, было душно и дышали часто; кашляли, ругались... На лицах стремительно сменялись эмоции: то радость, когда говорили об освободителях, то ненависть и презрение, готовность убивать - тогда косились на запертых у стены в ржавую железную клетку. Там сидели трое: детина с жирным лицом заросшим черной, похожей на иголки ежа, щетиной, с огромными кулачищими, синими и тоже распухшими; еще один, про которого можно бы сказать "человек без особых примет", если бы не слезы, которые он судорожно смахивал дрожащими руками; а третьим был Иван.
Он смотрел в грязное окно за которым бушевала плотная, беспрерывная стена снега - остальные, поглощенные спорами, яростью и восторгом не чувствовали, что здание сотрясается от каждого порыва, что стекла и стены едва выдерживают наваливающуюся на них тяжесть.
Неожиданно женские пальцы обвили прутья клетки, дернули их в глубину залы и пронзительный, не то женский, не то волчий вопль ворвался в Ивана; а он не в силах был повернуть к этой женщине голову, потому что знал, что это она ему кричит:
– Что сидишь то, рожа бесстыжая?! Ну посмотри на меня, посмотри - это я, мать Алеши! Что, не помнишь?! Да куда тебе - ты ведь стольких замучил, ирод. Ну посмотри на меня... Вот тебе!
– звук плевка и хриплый, резкий, но и напуганный в то же время голос:
– Ты что плюешься то?! Ты че плюешься, то?! Думаешь меня в клетку тут эти посадили, так теперь, значит, можно все?! Меня выпустят ты пожалеешь, поняла? Ты поняла?!... А ты на меня что - судьям клеветать будешь?! Да я тебе поклевещу - ты у меня будешь знать!
Говорил человек с распухшими наполненными жестким посиневшим мясом кулаками. Иван посмотрел таки на мать и тут же отдернулся, вскрикнул: она смотрела сразу на троих сидящих в клетке, воспринимая их, как единое целое. Потом пересилил себя и медленно посмотрел в зал...
Целая тьма глаз, и все смотрят на него, как на бешеное животное, перегрызшее многих дорогих людей. Он никогда не видел столько устремленных на него, буравящих его глаз. "Падаль! Падаль!" кричал каждый из этих взглядов. "Как мы ненавидим тебя, какое же ты ничтожество! Мразь! Трус!" Увеличилась и стала расти стремительно головная боль, и хотелось отвести взгляд назад в снежную бурю... хотелось мучительно, сил не было поглощать в себя все эти яростные взоры, но он не отворачивал - нет, он смотрел, вглядывался в эти глаза и, чувствуя, как обрушивают они на него удары, вцепляются острыми клыками, рвут, терзают: "Падаль! Падаль!"
А он шептал им кротко: "Да, я был трусом. Я совершил много подлых дел и если вы считаете себя способными творить суд - так судите, вот я весь перед вами. Но над нами сейчас бесконечное небо звездами переливается... Что же вы пылаете здесь этой пустой ненавистью - все эти ваши страсти: ваша радость и ненависть - ничто против бесконечности. Хотел бы я чтобы вернулось все прежнее, и вы ведь хотите; и могли бы все к свету прийти, если бы только захотели, если бы только могли сказать друг другу.... Почему то все не так, как должно быть... все не так... Покой... что там Ирочка говорила о покое... Да, покой... молю о покое для всех вас, господи...
Здание задрожало от тяжести и холода; стекла прогнулись и только каким-то чудом не лопнули... А толпа все вбивалась в зал, хоть и некуда уже было становиться, хотя и стояли люди вжимаясь друг в друга, хоть уже и похрустывали кое-где кости и раздавались отчаянные крики - все равно продолжал втискиваться из коридора поток раздраженной плоти.
И тут он увидел Марью - увидел и тут же потерял. Стал вглядываться и застонал, а потом и закричал, так ему хотелось видеть ее:
– Марья!
Тут же в зале стало почти тихо, послышались голоса:
– А, падаль, женку свою зовет, соскучился видно!
А Марья уже была перед клеткой: каким-то образом ей удалось протиснуться сквозь толпу, за руки она держала Сашу и Иру.
Иван с надеждой посмотрел в ее глаза и тут же отдернулся и застонал еще громче - это не была та любящая, нежная Марья которую он знал. Ее некогда яркие плотные космы поседели и лицо постарело лет на двадцать, покрылось морщинами, а под красными от бессонных ночей залегли глубокие, не проходящие синие пятна. Но закричал Иван от другого - теперь это была часть огромной толпы: в глазах тот же ненавидящий, полный презрения пламень и даже голос, когда она зашипела, был не ее:
– Ну что кричишь?! Видишь на нас все смотрят - видишь?! Они тебя падалью зовут, и я тебя тоже так зову! А я ведь знаю зачем ты все это делал - чтобы нас выгородить - так ведь, да?! Так ведь! Но и не только нас, но и себя обеспечить! Ты ведь чтобы нас не трогали женщин на бойню отвозил, ты ведь чтобы вот этих сорванцов не трогали, - она так сжала руки Саше и Ире, что они вскрикнули, - вот из-за них ты маленьких детей на убийства отвозил! Ненавижу тебя, слышишь - чтоб ты сдох предатель!
Она плюнула в него и Иван чувствовал как слюна прожигает кожу, потом мясо, кости и наконец рвет сердце.
Неожиданно звонкий голосок прорезал холодную духоту зала:
– Мамочка, пожалуйста не делай ему больно. Ему и так ведь без нас больно. Он ведь ради нас эту муку принял. И теперь он совсем один остался, пожалуйста, не надо. Папа, посмотри на меня.
Иван взглянул в глаза Ире, там теплым радужным брильянтом сверкала сострадание к нему. Такой же свет видел он льющимся из очей девы в его видении.
– Я с тобой, - прошептала она и протянула к нему свою маленькую ручку. Он весь перегнулся к ней, поцеловал эту мягкую ручку и с жаждой стал вглядываться в глаза - любовь к нему! Он попытался улыбнуться и ему это удалось.
– Я для тебя стихотворение сочинила, хочешь расскажу?
Иван даже не кивнул, но в глазах его ясно можно было прочесть: "Говори, что хочешь, говори не умолкая, твой голос как лекарство мне!"
И Ирочка, начала читать громким, чистым голосом:
Есть в осени златой чудесная пора,
Когда в крученье дивном листопада,
Увидит кто-то дивные цвета
Нездешнего сияющего сада.
Во дни зимы седой,
Когда сияет серебром луна
На глади ледяных увалов,