Чтение онлайн

– Ты что-то вздрогнула? Она тихо засмеялась.

– Просто коленка дрожит… от усталости…

– Можно? Можно еще немного?

– Зачем ты спрашиваешь? Конечно, можно. Сколько хочешь.

– Ты устала, бедняжечка.

– Да, бедняжечка устала.

– Ну, я совсем немного и тихонько

– Сколько хочешь, пожалуйста.

– Ты морщишься чуть-чуть. Что, больно?

– Да, немного стало больно, но это ничего.

– Мне тоже немного больно. Немного стер себе сбоку.

– Бедный мой солдатик! Зачем же так стараться?

– Он не старается. Просто так уж все идет.

– И не надоело?

– Не надоело. Должно быть, ночь какая-то особенная. Вот утро придет, и выкину тебя на помойку.

– На помойку? А я буду там плакать.

– Плачь, пожалуйста, там, на помойке.

– Ой, Боже мой! Тебе и выбрасывать будет нечего! Смотри, какая я тонкая из-за тебя стала! Я лучше к тебе прилеплюсь. Не выбрасывай меня на помойку.

– Ладно, я тебя под свитером буду носить.

Как блаженна, как волшебна была эта реальность, эти реальные, такие нежные, такие крепкие ощущения! Откуда он вынырнул, этот мир? Долго ли плыл в эту ночь по страшным, но совсем уже забытым глубинам?

Я никогда уже не покину этот мир, твердил себе Пострадавший, лаская свою любимую, покуривая сигарету, грызя орехи, попивая тоник-вота и не поворачивая головы к окну, даже не думая об этом окне, без всякого усилия отворачиваясь от этого окна, залепленного глазом.

Он знал, конечно, что окно залеплено снаружи огромным глазом праздничного портрета, но у него хватало сил не поворачиваться и воображать себе за окном звездную ночь, ветви деревьев, пульсацию какого-то отдаленного жилмассива, словом, жизнь.

Как все славно вокруг – вот звонит телефон! Изделие человеческих рук, продукция чехословацкой индустрии, красная пластмассовая скорлупа, а в ней сгусток человеческого гения, начиная еще от Эдисона! Все эти дрожащие мембраны, пучочки проводов, эбонитовые втулки – да что же может быть лучше? Передача звуков, а значит, и мыслей на расстояние! Ты лежишь на тахте в центре необозримой реальности, и в то же время ты связан со всем миром! По сути дела ты можешь стать своеобразным центром мира, от Якутии до Тасмании! Крути диск, заказывай города – Париж, Брюссель, Лос-Анджелес, будь настойчив и ты станешь центром мира! И все благодаря вот этому простому, как «Фольксваген», красному жуку, этой лаконичной пластмассовой форме! Нет, все эти разговоры об отчуждении современного человека – простой снобизм!

Любимая говорила с кем-то. Кто-то что-то ей верещал. Женские дела. Вздор. А что, если во время разговора начать свою очередную – прости меня, моя любовь, – очередную нежную атаку?

– Нет-нет, я не мешаю тебе, продолжай разговор, только чуть-чуть повернись вот так, только чуть-чуть вот так… продолжай разговаривать…

Он наслаждался реальным ощущением жизни, а она продолжала разговаривать по телефону и хмурила брови. Чего она хмурится?

– Нет, это невозможно, – говорила она. – Оба? В один день?

– Но это немыслимо! – говорила она. – Оба и в один день?!

– Ужас какой-то! – говорила она. – Не могу поверить…

Тут у нее начали сокращаться матка и стенки влагалища, она тихонько застонала и выронила трубку.

И все время, пока сокращались налитые кровью органы, пока исторгалась секреция, красная трубка с эбонитовым наушником верещала детским голоском-чиполлино:

– Да-да… представляешь… оба и в один день… оба и в один день…

И вдруг он догадался – его обманывают! Опять ложь! Опять паутина лжи! Он вырвался, не вкусив нескольких последних, самых сладких секунд, и зашагал по комнате, босиком по мягкому ковру и, наконец-то, резко повернулся к окну, к этому дикому глазу!

– Кто эти оба? Что с ними?

Глаз был как глаз: белок, зрачок, сеть кровеносных сосудов, полное отсутствие мысли, чувства, идеи, души – словом, нормальный глаз.

– Почему ты не отвечаешь? Что случилось с парнями?

Она приподнялась на локте. Маленькие груди ее, так сильно им измученные, свесились в сторону, словно зверушки. Она вся была мокрая и очень молодая, несмотря на свой возраст.

– О ком ты, милый? Я не понимаю. Какие оба?

Он заметил – палец ее нажал рычажок, и в трубке теперь пел добрый, но занудливый чехословацкий комарик. Ловушка лжи захлопнулась!

– Опять ты скрываешь от меня истину! Скажи мне прямо, что с ними случилось, с теми учеными, с теми двумя? Они умерли? Загнулись? Не считай меня за дурака!

– Не надо! – отчаянно завизжала она. – Прекрати! Не надо об этом! Все это ерунда! Люби меня, люби, люби!

– А вот истерика – это лишнее, – спокойно тут сказал он. – Ложь никогда не спасает и не приносит добра. Правда – вот единственное наше оружие!

У него давно уже созрел план, но только сейчас, когда она отвернулась в рыданиях, он смог его осуществить. Он сунул за пазуху вожделенную штучку, красненький телефончик, ножницами быстро отхватил шнур, сильно разбежался, оттолкнулся обеими ногами и, как в воду, головой вперед, или вниз, или вверх, прыгнул в глаз.

Легко пройдя сквозь глаз, он оказался в безвоздушном, но вполне пригодном для кувыркания пространстве. Он ожидал увидеть бездну, но ощущения бездны не возникло, хотя конца и краю этому пространству видно не было, и все оно, это пространство, было составлено из неисчислимого множества черных невидимых частиц, а если какая-нибудь частица выделялась из этого невидимого множества, то это могло означать только одно – эта частица подобна тебе, и вы сближаетесь. Да, они сближались с Патриком Тандерджетом.

Добрый старый Пат, как долго я тебя не видел! Где последний раз? Когда? Кто ты в общем-то такой?

Он тоже был без штанов, и все его хозяйство держалось чуть сбоку, ибо в пространстве этом, естественно, царила невесомость.

Слабая улыбка появилась на наших лицах, когда мы сблизились. Жалкие подобия воспоминаний посетили нас. В памяти возникало лишь что-то низменное, какие-то гнусные детали, по которым обычно люди не вспоминают друг друга: унитаз, пьяный стол с размокшими окурками, какая-то постыдная гонка, то ли бегство, то ли преследование, мелькающие во мраке ряшки, чушки, хари, собачье чувство за пазухой, то ли страх, то ли, наоборот, сознание своей неудержимой и хамской мощи… как вдруг…