Чтение онлайн

Да, Тося знала и видела смерть во всем ужасном её проявлении. Работая когда-то в госпиталях, чего она не насмотрелась. Ей ли, бывшей фронтовичке, прошедшей со своим госпиталем сотни километров и закончившей войну чуть ли не в самом Берлине, ей ли проливать слёзы над случившемся, и думать о том, что всё могло быть иначе, и намного хуже…

— Всё хорошо, что хорошо кончается! — это была любимая Тосина поговорка. — Надо очень любить сегодняшний день, потому-что завтрашнего может просто не быть!

Хорошо ей так рассуждать. Она познала все ужасы войны и тяготы военной жизни, зака- лилась в боях, может поэтому она с таким лёгким смехом отнеслась к тому, что её единственный сын едва не…

— О, Господи! О чем я думаю! — поспешно прошептала Мария и взмахнула рукой, словно отгоняя от себя дурные мысли.

Если честно признаться, она даже завидовала немного Тосе, её неиссякаемому оптимизму, её мастерству все делать быстро, красиво и легко. Ни у кого в округе не было такого уют — ного дома как у Тоси. Правда, потом строили дома ещё лучше, но Тосин дом был первым на их улице. Строили они его сами, Тося, и муж её Степан, белокурый красавец, под стать своей жене. Они были чем-то похожи, оба голубоглазые, стройные, и у обоих были " золо — тые " руки, как говорили многие в округе. И Мария была согласна с таким утвержде — нием. Она с недоумением познала, что бывшие фронтовики умеют не только воевать и разрушать, но умеют строить красивые добротные дома, разводить сады и виноградники, да такие, что становилось просто завидно. Ведь самый первый виноград поспевал именно у Степана. Самая крупная клубника созревала именно в его саду. А какие яблоки наливались янтарным соком на яблонях, которые ещё саженцами он привез издалека, из знаменитого на всю страну плодосовхоза. Ну, а какие шкафы и полочки сделал Степан на кухне своей ненаглядной Тосечке. Живи да радуйся! Если бы не одно но…

Уж очень сильно напивался Степан иногда. И тогда из милого, доброго человека он пре- вращался в страшного зверя. Его глаза наливались кровью, в углах тонкого скорбного рта собиралась пена, и взгляд его исподлобья, тяжелый и мрачный, не обещал ничего доброго. Если Степан падал, то, не имея сил подняться, скрежетал зубами так яростно, словно старался стереть в порошок свои желтые прокуренные зубы. В это время Тося не боялась Степана. Что может сделать мертвецки пьяный муж? Скрежетать зубами, да с ненавистью поглядывая на жену, хрипло выкрикивать:

— Ты шпионка! Я знаю! Ты вражеский агент с самолета. Сейчас… сейчас я встану…

— Лежи уж, пограничник! — язвительно бросала Тося, неизменно при этом улыбаясь. Улыбка никогда не покидала её миловидного лица, и может, поэтому Степан частенько поднимал на жену руку. Но Тося успевала убежать к Марии, и там отсидеться, пока Сте- пан бушевал в доме, стараясь выместить свою злобу на кухонной утвари.

Тося каждый раз вздрагивала и порывалась убежать обратно домой, когда слышала грохот падающих кастрюль и звон битого стекла со стороны своего двора. Но Мария уго-варивала её подождать ещё… и ещё… и ещё… Тося тогда плакала и виновато говорила о том, что все эти припадки буйства вполне объяснимы. Они оправдываются самыми первыми и страшными минутами начала войны.

Именно 22 июня 1941 года застава, которой командовал её муж, новоиспеченный офицер — пограничник, подверглась страшному массированному налёту вражеской авиации. В живых осталась лишь жалкая горстка солдат. Семь человек, во главе со Степаном. И это от всей погранзаставы? Чувство обиды, горечи и страдания за мертвых товарищей может и есть та рана, та боль, что порой выплескивается в этой ненависти и якобы непонятной злобе, а потом в его обильных слезах, да глухих мужских рыданиях, после которых следует крепкий сон. Ну, а потом после долгого глубокого сна наступает отрезвление, и нормальная жизнь вновь вступает в свои права. Война, да и воспоминания о ней, на время затихают в этом доме. Они исчезают, словно их и не было никогда в помине. Степан, чувствуя вину, старается загладить её своим трудом. Целыми днями он копошится в огороде, или в саду, что-то делает по дому, или во дворе. А иной раз Мария встречает соседа вечером после работы, спешащего домой. И нет тогда более приветливого, красивого и умного мужчины, чем Степан. И вот тогда-то, Мария с удивлением познаёт ещё одну истину. Человеку можно прощать его минутные слабости, прощать их, набравшись терпения, ожидая, что наступит время, когда слабость человеческая уйдет, сгинет без следа, и останется весь на виду человек прекрасный, добрый, умелый, и в глазах его не будет затравленного чувства вины.

Человек с годами меняется! Да-да, так будет и со Степаном. И тут она солидарна с Тосей.

— Когда- нибудь он изменится. Пройдет ещё немного времени, он забудет войну, бро- сит пить, буянить и скандалить со мной. Сын женится, подарит нам внука или внучку, и Степан превратится в дедушку. А какой же дед станет хулиганить, когда на него внуки

смотрят? Не-е-ет, он изменится! Я знаю! — улыбаясь, утверждала Тося, когда в очередной раз "отсиживалась" у соседки, прячась от воинствующего мужа.

И Мария с сомнением, но тоже почти верила Тосе, хотя в это время в её голову приходили странные мысли о постоянстве порока, да лезла в голову дурацкая пословица "горбатого мо- гила исправит". В тоже время она думала о том, что в этом мире лишь одно остается неизменным. Это лучезарная улыбка Тоси.

Какое же это счастье, что женщина, несмотря на все тяготы жизни, не разучилась улыбаться!

— Вот с кого надо пример брать! — вздохнула Мария, и поднялась со стула.

А вечером Антон сидел на веранде со Степаном, отцом Володьки, и оба выпивали за здоровье детей. Тося сидела рядом с Марией, и, глядя, на играющую тут- же с куклами Нику, проговорила весело:

— Ну, Мария, теперь вы наши должники. Придется твою Веронику за моего Володьку

замуж выдавать…

— А что? У нас жених хоть куда! — подхватил Степан, наливая в граненый стакан темное виноградное вино. — Самое главное смел, и в обиду не даст. И в тоже время спокоен, не то, что я!

Степан засмеялся громко, весело. Подмигнул Антону, и обратился к девчушке, укладыва-

ющей спать своих потрепанных косматых кукол в угол между печкой и дверью.

— Ника, ты замуж за моего Володьку пойдешь?

Девочка быстро оглянулась, затем, утвердительно махнув головой, как всякий наивный четырехлетний ребенок, ответила: — Пойду! — и отвернулась опять.

Мужчины громко захохотали, подняли стаканы, стукнулись звонко краями, выпили, про- должая щурится, толи от смеха, толи от выпитой жидкости. Женщины тоже засмеялись, но потом Мария махнула рукой, и, со вздохом проговорила:

— Ах, это всё разговоры! Жизнь ещё долгая впереди! Володька ваш вырастит, найдет по себе подружку, и наша Ника ему не нужна будет…

Тося, подпершись рукой, грустно смотрела на Марию и согласно кивала головой. Но Ан- тон, шутливо подняв вверх палец, важно произнес:

— Моей дочери уготована бо-о-о-льшая любовь! И я в это верю!

Женщины переглянулись и засмеялись. Ника, подбежав к матери, капризно захныкала, потирая кулачками сонные глаза:

— Баюшки хочу!

— Вот вам и невеста! — поднимая на руки ребенка, произнесла Мария. — Ей ли думать о большой любви, да о вашем Володьке. У неё на уме игры, куклы, да баюшки!