Чтение онлайн

Другие, более счастливые, влезали на запятки кареты рядом с лакеями и, потихоньку отстраняя все препятствия, стеснявшие проявление их любви, обхватывая голову своего кумира, запечатлевали на лице его почтительный и страстный поцелуй, уступая место другим счастливицам. То был кардинал де Роган.

Его спутник, бодрый, радостный, сияющий, встречал пусть не столь же горячий, но не менее лестный (если принять во внимание разницу в общественном положении) прием. Во всяком случае, его приветствовали криками, возгласами «Виват!»; женщины делили между собой кардинала, а мужчины кричали: «Да здравствует Калиостро!».

При таких бурных овациях экипажу потребовалось целых полчаса, чтобы миновать мост Менял. Жанна следила глазами за этим триумфом вплоть до его кульминационной точки. Ни одна подробность не ускользнула от нее. На минуту ее обрадовало это выражение народного восторга по отношению к «жертвам королевы», как звал их народ.

Но вслед за тем у нее мелькнула мысль: «Как, они уже свободны, для них уже окончены все формальности, а я еще ничего не знаю?! Почему же мне ничего не говорят?»

Дрожь пробежала у нее по телу.

Рядом с собой она заметила г-жу Юбер, молча и внимательно следившую за тем, что происходило; она, очевидно, все понимала, но не хотела ничего объяснить.

Жанна собиралась получить необходимое теперь объяснение, но шум снова привлек ее внимание к мосту Менял.

Теперь на мост медленно въезжал фиакр, окруженный людьми.

В фиакре Жанна увидела улыбавшуюся и показывающую народу своего ребенка Олива, которая также уезжала, свободная и до безумия довольная немного вольными шутками и поцелуями, что посылали из толпы свежей и привлекательной женщине. Это был фимиам толпы, правда грубый, но более чем удовлетворяющий Олива. Это были последние остатки великолепного пира, устроенного кардиналу.

На середине моста ожидала почтовая карета. В ней сидел г-н Босир, прячась за одного из своих друзей, который не боялся показываться народу. Он сделал знак Олива, и та вышла из своего экипажа среди криков, едва не превратившихся вскоре в улюлюканье. Но что значит улюлюканье для тех актеров, которым грозили град пущенных в них предметов и изгнание из театра!

Сев в почтовую карету, Олива упала в объятия Босира, который чуть не задушил ее и не отпускал, осыпая поцелуями, до самого Сен-Дени, где переменили лошадей без всякой помехи со стороны полиции.

Между тем Жанна, видя, что все эти люди свободны, счастливы, что их приветствует толпа, спрашивала себя, отчего она одна не получает никаких известий.

— А я? — воскликнула она. — Из какой утонченной жестокости не объявляют мне моего приговора?

— Успокойтесь, сударыня, — произнес, входя, Юбер, — успокойтесь.

— Не может быть, чтобы вы ничего не знали! — возразила Жанна. — Вы знаете! Вы знаете! Скажите же мне!

— Сударыня…

— Не будьте бесчеловечны, скажите мне; вы видите, как я страдаю.

— Нам, сударыня, младшим служащим тюрьмы, запрещено сообщать приговоры, которые читаются секретарями суда.

— Но, значит, он столь ужасен, что вы не смеете сообщить его? — воскликнула Жанна с таким взрывом ярости, что испугала смотрителя, уже предвидевшего возобновление вчерашней сцены.

— Нет, — произнес он, — успокойтесь, успокойтесь.

— Так говорите!

— Будете вы терпеливы и не выдадите меня?

— Обещаю вам, клянусь вам! Говорите!

— Ну, господин кардинал оправдан.

— Это я знаю.

— Господин де Калиостро объявлен непричастным к делу.

— Знаю! Знаю!

— Мадемуазель Олива объявлена невиновной.

— Дальше… Дальше?..

— Господин Рето де Вилет приговорен…

Жанна содрогнулась.

— …к галерам!..

— А я? А я? — вскричала она в бешенстве, топнув ногой.

— Терпение, сударыня, терпение. Разве вы это мне не обещали?

— Я терпелива; послушайте, говорите же… Я?..

— К высылке из Франции, — слабым голосом проговорил смотритель, отводя в сторону глаза.

Искра радости блеснула в глазах графини, погаснув так же быстро, как и появилась.

Громко вскрикнув, она притворно лишилась чувств и упала на руки хозяев.

— Что бы вышло, — сказал Юбер на ухо своей жене, — если бы я сказал ей правду?

«Изгнание, — подумала между тем Жанна, искусно изображая нервный припадок, — это свобода, это богатство, это мщение, это то, о чем я мечтала… Я выиграла!»

Жанна все еще ждала, чтобы секретарь суда пришел прочесть ей приговор, как обещал смотритель.

Избавившись от страшных сомнений и мучаясь только при сравнении своей участи с участью других обвиняемых, Жанна утешала себя как могла.

«Что мне за дело, при моем здравом взгляде на жизнь, до того, что господин де Роган был признан менее виновным, чем я?

Разве тяжесть обвинения в проступке падает на меня? Нет, если бы я полностью и надлежащим образом была всеми признана представительницей дома Валуа и если б ради меня, как ради кардинала, на пути судей выстраивалась целая шеренга принцев и герцогов, умоляющих о пощаде всем своим видом, крепом на шпагах и плерезами на платье, то не думаю, чтобы отказали в чем-либо бедной графине де Ламотт и уж наверное, предвидя мольбу всех знатных особ, наследницу имени Валуа избавили от позора скамьи подсудимых!

Но к чему заниматься этим прошлым, уже похороненным? Итак, это великое дело всей моей жизни окончено. Положение мое в свете было двусмысленным, положение при дворе — также; я всегда жила с опасением, как бы малейшее дуновение сверху не низвергло меня; я прозябала и, быть может, должна была бы вернуться к прежней нищете, которая послужила для меня первым и тяжелым жизненным уроком. Теперь же мне не грозит ничего подобного. Высылка! Меня высылают! Это значит, что я имею право в своей шкатулке увезти с собою свой миллион, жить зимою в тени апельсиновых деревьев, в Севилье или Агридженто, а летом в Германии или Англии. Это значит, что ничто не помешает мне, молодой, красивой и известной, имея возможность объяснить свой процесс так, как я найду более выгодным, устроить себе жизнь, как я захочу, либо с мужем, если он будет выслан, как я (а я знаю, что он на свободе), либо с друзьями, которых можно всегда иметь во множестве, когда человек молод и счастлив!