Чтение онлайн

Валентин Михайлович, напевая песню группы «Любэ» «Комбат» на оперный манер, ведет тетю в гардероб. Он открывает встречающиеся на их пути двери резкими рывками, так что со стороны можно предположить, что это телохранитель сопровождает разбитую после тяжелой ночи поп-звезду. В гардеробе тетя Таня набрасывает шубку поверх халата и долго, слишком долго выбирает сапожки, в конце концов остановившись на белых, с заячьей опушкой и на высоком каблуке.

Валентин Михайлович с тетей Таней у ворот. Он пропускает замерзшую парочку, вперив в них тяжелый взгляд из-под насупленных бровей. Когда те проходят на контролируемую Валентином Михайловичем территорию, тот возвращает милиционеру и плащу изъятые для проверки документы. Потом распоряжается в профессионально-безличной манере:

— Следуем за мной.

Тетя Таня некоторое время размышляет, присоединяться ли ей к троице, но затем соображает, что фраза касалась и ее. Группка подходит ко входу в небольшую пристройку в левом крыле здания и замирает у скромного белого крыльца, ведущего к деревянной двери. По центру двери — вставка из дымчатого темного стекла, привет из давно закончившейся эпохи, когда входные двери домов не напоминали бронированные локеры банковских хранилищ. Снег у крыльца не убран, к нему от ворот ведет подмокшая тропинка. На дне тропинки, под сантиметровым слоем воды, — лед. Тетя Таня поскальзывается на высоких каблуках и говорит вполголоса: «Снег бы тут убрали, что ли». Но ее слова не адресованы ни к кому конкретно и не обращены в форму распоряжения. Хорошо видно, что она редко бывает в этой части двора. У пристройки садовник распоряжается:

— Вот тут — место жительства, тут и шебуршите. С хозяином согласовано. За пределы флигеля в дом не углубляемся, там прописаны другие физические лица, к делу отношения не имеющие.

Деревянная дверь открывается и на пороге оказывается Яся. У нее мокрые волосы, в руках — полотенце. Валентин Михайлович не обращает на девушку внимания. Он рубленым движением тычет совком ладони в тетю Таню.

— Вот — понятая. Внесете в протокол как соседку, во флигеле не проживает, в родственных отношениях не состоит, все чистяк.

— Что тут происходит? — спрашивает побледневшая Яся.

Садовник не отвечает на ее вопрос и даже не оборачивается в ее сторону. Он продолжает инструктировать милиционера и саранчеватого юношу:

— Если второй понятой потребуется, внесете меня, паспортные данные потом впишу сам. Закончив, выходим через этот вход, дверь в дом не трогаем. Я на камерах увижу, что вышли, — провожу за ворота. Работайте!

Валентин Михайлович энергичной походкой удаляется по снегу к основному входу. Пожалуй, его имиджу критически не хватает белого плаща с кровавым подбоем. Без садовника гости заметно смелеют. Молодой человек в плаще закладывает руки за спину и интересуется:

— Янина Сергеевна?

— Да, — выдавливает Яся.

— Мы к вам в гости по делу двадцать два тридцать три двадцать три один ка эр, — приветливо улыбается он.

Если бы саранча могла улыбаться, улыбка получалась бы именно такой: зеленоватой и физиологически неприятной, как раздавленное насекомое в пятнышке вытекших внутренностей.

— Я — Корзун, судебный исполнитель Фрунзенского межрегионального отдела Государственной службы судебных исполнителей. Разрешите пройти?

Яся отступает назад в комнату, и они поднимаются — сначала бурый плащ, за ним милиционер и наконец замыкающей это шествие горя — цокающая каблучками тетя Таня. Последняя опять достает зеркальце и поправляет волосы. Она жалеет, что не взяла с собой тушь и кисточку — можно было бы завершить мейкап на месте.

Гражданский по-хозяйски снимает набухшую хламиду, превращаясь из человека в буром плаще в человека в зеленом с искрой костюме.

— Вещи в данном помещении находятся в вашей собственности? — уточняет он и потягивается.

Яся кивает. Вошедшие осматривают обстановку: кровать, прикроватная тумба, ночник, письменный столик, венский стул с протертым гобеленовым сидением, еще советская пятирожковая люстра.

— Хм, скромненько, — выдавливает Корзун.

Милиционер крутит головой по сторонам и кивает: действительно, скромненько.

Тете Тане хочется сказать, что за дверью флигеля у них — миланский дуб, каррарский мрамор, неаполитанская мозаика и голландские витражи, но ей кажется, что эта новость будет не вполне к месту. Судебный исполнитель устраивается на Ясином стуле и начинает заполнять опись в протоколе осмотра места прописки.

— По закону, Янина Сергеевна, — приговаривает он, иногда делая паузы, чтобы четче сформулировать мысль. — Я не могу описать… У вас… Ни единственную кровать… Ни письменный стол со стулом… Тем более что вы можете возразить, что письменный стол является у вас орудием производства, вы ведь, кажется, журналист… Я включу в опись прикроватную тумбу… Тумба… э… орехового, кажется, дерева. — Сказав это, он протягивает милиционеру бумажную полоску ордера.

На полоске, рядом с инвентарным номером, значится слово «Описано».

Милиционер ищет, как закрепить полоску на тумбе, и не находит — тумба состоит из ровных отполированных древесных плоскостей и трех ящиков. В конце концов он привязывает полоску к рукоятке одного из ящиков льняным шнурком и сцепляет узел вдавленной в сургуч печатью. Куртка на милиционере на два размера больше, чем надо, его ладони тонут в серо-черных рукавах.

— И — лампа…

Зеленый костюм подходит к волшебному деревцу из брабантского стекла, призрачный свет которого освещал Ясины сумеречные свидания с мамой. Он теребит подушечкой большого пальца крохотную фею, расположившуюся на ветвях, и восхищенно заключает:

— А вот это, кстати, нормальная вещь. Как ее записать? Э… Устройство ночного света из капельного э… стекла… Это ж не хрусталь, да? С встроенными в него… э… латунными, да? Это же латунь? Или медь? Латунными запишу… Фигурками женщин… с крыльями бабочек… Нет, крылья бабочек — это лишнее, будут потом ржать, — он вычеркивает что-то в протоколе.

Он протягивает милиционеру ордер на ночник, тот оборачивает его вокруг выполненного в форме сосновой шишечки навершия и закрепляет шнуром.

— Так, оценочная стоимость будет… — продолжает саранча. — Э… для тумбы… э… Ну, скажем, двести условных… А для лампы этой… Я думаю, на косавелло потянет, это ж антиквариат…

Жаргонное выражение, употребленное судебным исполнителем, внезапно выводит Ясю из ступора: она начинает понимать, что происходит поедание саранчой бесценных предметов ее детства. И она произносит отчетливо и спокойно:

— Так. Руки на хер. От фей убрали. Оба.

— Ядвига! — вскрикивает тетя Таня. — Ты что!

Милиционер удивленно поворачивается к ней. А девушка справляется с собой и произносит, подавляя частыми выдохами напор поднимающейся из легких ярости:

— Вещь. Эту. Не трогайте. Не трогайте эту вещь!