Чтение онлайн

Яся подходит ближе к прозрачному саркофагу. В нем, застывшая в неоднородной золотистой субстанции (кое-где видны оставшиеся в окаменелой охре пузырьки воздуха, какие-то веточки, фрагменты растений), лежит женщина совершенно современной наружности. Такая могла бы позировать для модного журнала, разместившего текст про Ясиного отца. У спящей острый ровный нос, спокойные брови, мягкие губы, уголки которых опущены вниз, намекая на склонный к меланхолии темперамент. Волосы скрыты под головным убором, сочетающим ткань, кожу и золотую фольгу. По его выпушке идет сложный рисунок с цветами, птицами и завитыми спиралями, рисунок оставляет впечатление не нанесенного краской, не вышитого, а как будто втатуированного в ткань и кожу. Поверх скрывающей волосы кики покоится массивная полукорона-полуобруч. На шею ниспадают тяжелые височные кольца, Яся не может оторвать глаз от этого упрямого подбородка, от этой украшенной гривнами из витого золота тонкой шеи, от ровных полумесяцев закрытых век, от крохотных ладоней на животе (левая сжата в кулачок). Нахлынувшие воспоминания жгут Ясины щеки влагой.

— Ее в девяностых нашли в проломе у излучины Вилии дети. У древних язычников, — тут она снова кратко, в одно предложение, включает экскурсовода. — Было поверье, что место, где река изгибается у большого холма, является священным. Поэтому, видать, там ее и положили. В общем, дети влезли в могильник, начали таскать оттуда бусы, бусы попали к родителям, те выспрашивали откуда бусы, дети, конечно, отбрехивались, что купили в магазине, кто же взрослым такое жирное место сдаст! Потом один мальчик притащил домой козлиный череп, расписанный красным и синим орнаментом, с такими, знаете, треугольниками по кругу глазниц — страх просто! Ученые потом в интернете написали, что череп использовался как набалдашник для посоха при погребальном ритуале. Как всякая вещь, коснувшаяся мира мертвых, навершие должно было остаться в могиле, рядом со шкурой, в которую был завернут жрец. В общем, после этой находки за детей взялись всерьез, думали, у нас в районе сатанисты завелись. Пальцы в дверь, так сказать, но это я шучу так, конечно! Как бунта мы фашисты какие! Дали конфет, и те сами все рассказали! Тогда уже могилу тракторами вскрыли, нашли там двух стоящих как бунто живыми лошадей, кожаные кофры с бусами и монетами — все в Минск ушло, ушло да не пришло, исчезло по дороге. Девяностые, что вы хотите!

Яся всматривается в лицо царицы и не может понять, красили ее щеки, перед тем как уложить ее в золотое ложе, или нет. Все мумии мира, от уже упомянутого ранее пассажира броневика до Тутанхамона или перуанской Хуаниты, не выглядят не просто «спящими» или «живыми», они не выглядят людьми — они черные, они желтые, они ссохшиеся, они страшные, как страшна любая попытка выдать мертвое за живое. Женщина, вмурованная в странную охристую плиту, спит, она сейчас встанет, поправит обручи на запястьях, улыбнется и, пританцовывая, выйдет на свет. И мужчины будут глядеть ей вслед и мечтательно вздыхать, а женщины — провожать глазами и учиться грации, легкости, игривости — жизни.

— Вызвали грузовик, подняли цепями, — продолжает свой рассказ Ирина Трофимовна. — Тогда ведь везде националисты были. Зенон Позняк, фронт этот его. Все по-белорусски было, в совет депутатов тут у нас тоже, знаете, прошли такие. Озабоченные. Так, короче, уж они с ней носиться начали! Ходили, кричали тут: «державный символ», «державный символ»! Хотели ее чуть ли не в гербе канонизировать. Мать-заступница, понимаете? Но тут власть сменилась. Этих из райсовета подвинули капитально, сейчас ходят по городу, кудлатые. Царица тут осталась. А я так считаю, что и правильно — еще потеряли бы по дороге, как те кофры с монетами. А так — лежит, видите. Аккуратно тут, тихо, все условия. Я ее с вспышками запрещаю снимать, чтобы не слепило.

Яся замечает, что на боковом срезе прозрачной глыбы проковырян шурф, заглубленный на несколько сантиметров. В месте шурфа субстанция, в которую запечатана царица — белесая, она потеряла свою прозрачность там, где ее тронул инструмент.

— Я тут спросить хотела… — шепотом произносит Яся.

— Да вы не стесняйтесь ее! — пренебрежительно машет музейщица в сторону бубнящей молитвы-заклинания бабули. — Она каждый день приходит, сидит целый день, с экспонатом разговаривает! Она не буйная!

Яся пожимает плечами и хочет объяснить, что шепотом заговорила, дабы не тревожить покоящуюся царицу, а не из-за бабули. Но иные реплики выглядят чудно даже в присутствии запечатанной в прозрачную глыбу женщины.

— Что это? Янтарь? — произносит она чуть громче. — Как они ее в янтарь закатали?

Директор музея снова включает поясняющий тон:

— Нет, это не янтарь! Это смесь сосновой смолы и пчелиного меда с добавлением каких-то консервирувующих компонентов, которые удержали бальзамирующий раствор от засахаривания и помогли ему затвердеть.

Яся трогает глыбу ногтем — на ощупь она твердая как камень.

— На экспонате много прекрасно сохранившихся украшений: головной убор, ремень, обувь. Тщательное изучение их материала, техники обработки кожи помогло бы лучше понять быт и культуру наших предков. Но попытка аккуратно вскрыть плиту, чтобы добраться до тела, ничего не дала. Ученые предположили, что дальнейшее рассверливание приведет к повреждению экспоната. Поэтому решено было оставить ее в покое.

— Это хорошо, — шепотом говорит Яся. — Это нетипично, но хорошо. Что у нас в стране кого-то решили оставить в покое. А кем она была? — Яся хочет спросить «при жизни», но у нее нет уверенности в том, что о жизни царицы можно говорить в прошедшем времени в комнате, ей посвященной.

— Она была человеком удивительной и трагической судьбы, — заявляет музейщица так, как будто рассказывает про расстрелянную во время Великой Отечественной войны партизанку. — К тому же — девушкой глубоко несчастной в личной жизни.

В последовавшей за этой фразой паузе Ясе явственно слышатся признаки того, что Ирина Трофимовна между пребыванием в статусе школьной отличницы и нынешним статусом бабушки сама успела побывать девушкой глубоко несчастной в личной жизни.

— У нее была любовь, которую отняли у нее насильно, — говорит музейщица трогательно дрогнувшим голосом.

Яся бросает быстрый взгляд на двойной подбородок, на грудь, превратившуюся во что-то вроде окопного бруствера, из-за которого выглядывает вся остальная Ирина Трофимовна, и ее разбирает удивление по поводу того, что человека с такой фигурой, с такими кусками помады на неровных губах, с такими подведенными бровями кто-то мог сделать глубоко несчастной в личной жизни. Как это часто бывает, с этой мысли Яся нелогично перескакивает на собственную судьбу, пытаясь найти в ней повод для подобного интимного вздрагивания голосом. Она осознаёт, что ничего теплей момента, когда несуществующий отец катал ее на карусели и рассказывал про Луну, у нее не было.

— А правду говорят, что она всех жалеет, кого больше некому жалеть?

— Кто ж вам знает! — пожимает плечами музейная работница. — Она ж, видите, не слишком такая разговорчивая у нас.

— Правда, моя ты девунька! — бормочет из угла бабуля по-белорусски. — Она обо всех нас хлопот имеет, день и ночь, день и ночь. Печет солнце — она ветерком обдувает, чтобы в гряды не повалились. Ударит мороз — милостью своей, как ручником, укутывает, чтобы не замерзли.

— А почему говорят, что она Царица не только Земная, но и Небесная?