Чтение онлайн

— Есть, — невозмутимо ответил Быстрицкий, протирая рукавом рубахи трубку с окуляром. — Вы нынче не в российской армии, а под началом запорожского полковника Сидловского. А во время похода он — царь, Бог и грозный судия всех своих подчиненных… в том числе и вас, пан поручик. Его воля и слово — нерушимый закон, противиться которому не дозволено никому.

— Все едино не имеет права! — заупрямился Гришин. — А коли осмелится на беззаконие, будет держать ответ перед императрицей! Я ему не какой-то запорожец, а потомственный российский дворянин, не единожды проливший кровь за Отечество! Верно, господин барон?

Фон Рихтен неопределенно пожал плечами.

— Мне трудно судить об этом. Однако я согласен с господином писарем, что во власти полковника поступить с каждым из нас так, как ему заблагорассудится. Что же касаемо ответа за сие… Ежели морская экспедиция завершится успешно — полковнику простят все грехи, ежели, супротив чаяния, она потерпит крах и не достигнет цели — все мы будем держать ответ перед лицом Всевышнего… Ведь плывем в самую пасть зверя. Посему, господин поручик, мой совет таков — перестаньте пить и реже попадайтесь на глаза полковнику.

— Золотые слова, — поддержал фон Рихтена Быстрицкий. Он строго глянул на поручика. — На первой же стоянке забирайте все свои недопитки и отправляйтесь к сотнику Получубу. К нам вернетесь после Кинбурна.

Сотник Получуб встретил Гришина с распростертыми объятиями.

— Здорово, друже!

— Того и тебе, Остап! — весело приветствовал запорожца поручик, хлопая приятеля по плечу.

— Полегче, неужто хочешь меня голым оставить, — улыбнулся сотник, освобождая плечо.

— Чего ради ты в несусветное дранье вырядился? Где твой кунтуш, новая рубаха, штаны? А какую шапку я на тебе видывал! Генерал-аншефу не стыдно в такой появиться.

— И шапка с кунтушом, и рубаха с шароварами на Сечи остались… в шинке. Казак в поход за добычей идет, а не собственное добро недругу на поживу тащит. Так-то, друже. Надолго ко мне?

— До Кинбурна.

Сотник отстранился от поручика, с шумом втянул в себя воздух. Сморщил нос.

— Постой, постой. От тебя никак горилкой несет? Хлебнул, что ли? В походе?

— Есть маленько. А что?

— Разве не знаешь? На Сечи пей — хоть утони в бочке, а в походе — упаси Боже! По нашим законам кто выпил в сухопутном походе, того засекают насмерть нагайками, кто в морском — бросают за борт. Твое счастье, что угодил на меня, а не на кого другого из старшин. Особливо на пана полковника или есаула.

Поручик задумчиво почесал затылок

— Неужто такому добру пропадать? — И он указал сотнику на карман, из которого торчало горлышко штофа.

Получуб проглотил слюну, махнул рукой.

— Допивай свое добро, только чтоб никто не видел. И сразу заваливайся на боковую. Знай, это в последний раз. У самого душа горит, а нельзя. Сечь есть Сечь, а поход есть поход…

На этот раз поручика разбудил не удар нагайкой, а стук топоров. Сладко потянувшись, он поднялся со дна чайки, позевывая, уселся на скамью. Плеснув в лицо прохладной днепровской водой, огляделся. Солнце уже село, реку начали окутывать сумерки. Налетавший порывами с левобережья ветер поднимал на воде крупную зыбь, шелестел метелками камыша. Все шесть чаек сотни Получуба стояли у берега, к которому вплотную подступал, густой лес. Запорожцы, покинув чайки, занимались непонятным для поручика делом. Они валили в лесу высокие стройные деревья и, обрубив с них сучья и ветви, волочили к Днепру. Другие, затащив стволы в воду, опутывали их толстые концы железными цепями до тех пор, покуда концы не опускались на дно. После этого к оставшемуся на плаву тонкому концу ствола привязывался пеньковый канат, несколько бухт которого были закреплены на корме каждой чайки.

На берегу горело с десяток костров, вокруг подвешенных над огнем казанов суетились кашевары. У ближайшего костра поручик заметил Получуба. Соскочив на берег, Гришин направился к нему.

— Садись, — предложил сотник, указывая поручику на камень сбоку. — Молодец, не проспал вечерю. Как чуял, что уха должна быть на славу.

— Чем они занимаются? — спросил Гришин, кивая на группу запорожцев, волокущих к Днепру очередной древесный ствол.

— Наиважнейшим делом, порученным моей сотне паном полковником. Знаешь, где мы находимся? — поинтересовался Получуб.

— Недалеко от Очакова, — неуверенно ответил поручик.

Сотник сунул в зубы чубук люльки, глубоко затянулся, пыхнул изо рта дымом.

— Недалече мы были утром, когда ты ко мне пожаловал. А сейчас рядышком с Кинбурном и Очаковым, под самым носом у турок. И этой ночью будем прорываться мимо них в море. Что такое Очаков и Кинбурн ведаешь?

Поручик обиженно поджал губы.

— За кого меня принимаешь? Кинбурн и Очаков — турецкие крепости, что с левого и правого берега запирают выход из Днепровского лимана в море. У обеих крепостей постоянно находится несколько неприятельских кораблей, кои також стерегут выход из лимана.

— Верно, друже. Сегодняшней ночью нам и надлежит проскользнуть мимо вражьих фортеций в море. Без боя и с малыми потерями… А деревья, о коих ты любопытствовал, должны сыграть в этом деле не последнюю роль.

— Мудрено говоришь, сотник.

— Ничего, сейчас растолкую понятливей. Уха еще не поспела, так что времечко имеется.

Получуб вытащил изо рта люльку, смачно сплюнул на пальцы правой руки, ласково провел ими по чубу, или, как называют его запорожцы, оселедцу [2] . Сотник был далеко не красавец: грубые черты лица, обветренная, шелушащаяся, бронзовая от весеннего загара кожа, маленькие, в сетке ранних морщинок глаза, длинные висячие усы. Зато оселедец был его красой и гордостью: иссиня-черный, вьющийся на конце, трижды обмотанный вокруг левого уха и даже после этого спускавшийся до плеча. За ним Получуб следил и ухаживал, как добрая панночка за любимой косой: каждую неделю подфабривал, постоянно умащивал дорогими пахучими снадобьями, на ночь перевязывал ленточками, дабы волосы вились, как на хвосте у овцы. Оселедцу сотник посвящал все свободное от походов и пребывания в шинках время, и был он у него всем на зависть. Да только не везло сотнику: в первом же бою или хмельной потасовке он обязательно лишался самой роскошной части оселедца, отчего и пристало к нему прозвище «Получуб».

Сотник закончил с наведением красоты, удобнее устроился у костра.

— Кинбурн и Очаков — чепуха, вот раньше басурманы стерегли море — ого! Прежде чем угодить в лиман, следовало поначалу прорваться по Днепру мимо острова Тавань [3] . Остров лежит посреди реки, на правом берегу супротив его — фортеция Кизыкермень, на левом, где в Днепр впадает приток Конка, — фортеция Ослан. Как только прослышат басурманы, что наши чайки двинулись к морю, тотчас перекрывают Днепр железными цепями. Одну протягивают до Таваня от Кизыкерменя, другую — от Ослана, причем так, чтобы перегородить сразу Днепр и Конку. А на одном месте на реке обязательно оставляют чистые ворота: гребите, мол, казаченьки, сюда. Сами же наводят на эти ворота пушки.

Как тут поступить? Завязывать бой? В лучшем случае потеряешь половину людей и чаек, а то и вовсе не прорвешься. Но наши браты-сечевики нашли выход. Дождутся темной ночи, срубят на берегу высокие деревья, привяжут к толстому концу цепи, дабы дерево стало в воде на попа, и пускают их по Днепру. Деревья бьют в турецкие цепи, те гремят, тонкие концы деревьев торчат в темноте над водой как мачты. Турки, само собой, начинают палить по деревьям и по речным воротам из пушек и рушниц [4] . Когда они изрядно пороху и ядер изведут да от стрельбы порядком притомятся, казаченьки потихоньку и незаметно подплывают к цепям, рвут их с наскоку в одном месте чайками або перешибают взрывом бочонка с порохом — и на всех веслах и парусах быстрей вниз по течению. Так и прорывались почти без потерь… У Кинбурна и Очакова сейчас полегче: хоть заместо цепей сторожу несут галеры, зато гирло лимана куда шире, нежели днепровские протоки у Тавани. И все-таки деревья с цепями и поныне ворога в обман вводят.