Отсутствует
Шрифт:
– Дайте-ка я вас сфотографирую.
Я подбежала к папе. Он улыбнулся и положил руку мне на плечо. Мы всё ещё стояли в той самой комнатушке, где теперь у меня был собственный полигон для стрельбы. И тут, я первый раз за свой день рождения почувствовала настоящий приступ счастья. Я улыбнулась, обняла папу и застыла, готовясь к снимку. Джонас показал большой палец, мол, всё отлично, поднёс большую камеру к лицу и маленький фонарик в металлической чаше вспышки сверкнул, на мгновение ослепив меня.
Глава 2. Будущее в тумане
Уже задолго после того, как мне исполнилось десять лет в моей жизни всё смешалось в один флакон: серые дни, серые ночи, серые стены и серое отчаяние. Убежище давило на меня: эти тесные коридоры и бетонные комнаты стали тюрьмой для меня. Более того, старательные насмешки и издевки моих недоброжелателей превратили меня в объект ненависти многих жителей Убежища. К пятнадцати годам я начала ощущать острый привкус безысходной пустоты, доводящей меня до отчаяния. До боли сжимающей моё сердце. Мои нервы рвались на куски от тяжелых переживаний, моя душа терзалась в ужасах моих собственных помыслов. Я страдала от этого так сильно, что окружающие меня едва ли могли не заметить моё состояние. Отец все силы тратил на моё лечение, не бесконечные терапии и таблетки.
Мне же становилось только хуже под воздействием непонимающих друзей и задирающих меня ненавистников. С каждым новым годом я продолжала чувствовать нарастающую отдалённость от тех, кто мне был близок. Я наблюдала за папой, который с каждым днём всё больше и больше казался мне озадаченным чем-то вечным. Часто так бывало, что он сидел в нашей комнате или в своём кабинете и подолгу смотрел куда-то в стену или на свои руки с таким озадаченным и хмурым видом, будто все тайны мироздания хранились именно там. Папа отчего-то не находил себе места, морщины на его красивом лице с каждым годом были видны всё отчетливее, волосы теряли цвет, вились седыми вихрами, а в глазах кроме ласки, я часто натыкалась на глубинную отчуждённую грусть.
Он скучал. Скучал по маме. Я тоже по ней скучала, хотя совсем не знала её. Признаться, от этого мне было только хуже. Я часто думала о том, какой бы сложилась моя жизнь, если бы мама была рядом. Наверное, она бы меня успокаивала и помогала бы решать все мои проблемы. Любила бы меня так же сильно, как отец.
Мне было тяжело. Иногда ночами я просто переставала дышать от огромного колючего кома в горле, давилась сухими рыданиями, осознавая, что моя жизнь пуста и не имеет никакого смысла. Детство маленькой неудачницы начало сменяться ещё более островатой на вкус юностью. Помимо того, что у меня почти не было друзей, на меня вообще практически не обращали внимания представители противоположного пола, что безвозвратно убило мою самооценку.
Я получала долю понимания и успокоения в разговорах с папой и с Джоносом или в объятьях Аматы, которая всегда меня поддерживала. Я вкладывалась в тренировки. Я занималась стрельбой и рукопашным боем почти всё своё свободное время. И это становились для меня настоящей разрядкой.
Но боль росла и страдания не прекращались. То, что я пережила тогда, стало для меня наисильнейшим испытанием. Но то, что нас не убивает, делает нас сильнее. Мучение длилось до тех, пока я не поняла, что во всех своих страданиях виновата я сама.
Я всегда благодарила Бога за исцеление. Именно тогда, когда я вылечилась, в моей жизни всё стало стремительно меняться.
За эти годы изменилась не только моя жизнь. Смотритель всё пристальней и пристальней следил за своей дочерью и всё больше не выносил меня. Я видела, как страдает Амата, рассматривая старый альбом с фотографиями своей матери. Она сильно переживала. Пыталась скрыть это, но эта боль была знакома мне. Я знала, как это выглядит, когда все силы кидаешь на то, чтобы сердце не разорвалось от горести и чтобы наружу не прорвались те рыдания, которые копятся каждую секунду, когда ты думаешь о том, кого потерял, не успев обрести.
Наши с Аматой судьбы были схожи тем, что мы обе росли без матерей. Её мама, по словам моего отца, умерла через два года после рождения Аматы от неизвестной болезни, тогда Альфонс взял всю ответственность за воспитание дочери на себя. Неудивительно, что он был так строг с ней и так внимателен ко всем её поступкам.
Признаться, нам с Аматой было несладко и потому что всё то, что должны рассказывать матери дочерям, рассказывали нам наши отцы. Но мой папа был врачом и даже в такие моменты, когда мы чувствовали себя неловко в таких разговорах, я просто вспоминала об этом и была вполне хладнокровна. Как вела себя Амата, и как с ней говорил её отец, я не знала, и мне было тяжело это себе представить.
Амата как и я уже выросла. С каждым годом она становилась всё краше и краше. В свои шестнадцать лет это была миловидная девушка с очень хорошо слаженной фигурой. Её худоба ей шла. У неё были очень красивые руки, близко посаженные большие зелёные глаза и чувственные губы. Амата обычно собирала тёмные блестящие локоны в причёску "Венди Сварщица": это был узел, заколотый на затылке.
Амата нравилась некоторым мальчикам из нашего Убежища: Уолли Маку, Полу Хэннону, Джеку Уильямсу и, наверняка, Бучу, только он в этом никогда бы не признался.
Было не очень-то приятно, что у нас в Убежище была большая проблема с нормальными парнями, но Амате повезло: на неё обращали внимания и адекватные ухожеры.
Мне, конечно же, было обидно из-за недостатка внимания к себе. Но я не была такой красивой, как Амата, которая умудрялась ещё и из-за своего веса переживать, хотя была весьма худощавой. Свои каштановые волосы я стригла коротко, лицо у меня было самое обычное, да и ростом я не вышла. Серая мышка, что ещё сказать.
Когда нам было почти семнадцать лет, нам предстояло окончить курс школьного обучения и сдать экзамен на профориентацию. Этот экзамен был обязательным для всей молодёжи Убежища, так как именно он определял нам занятие до конца нашей серой жизни. Назывался он "К.О.З.А." или Квалификационно-оценочный задачник Администрации.
В тот день, перед тем как пойти на экзамен, я самая последняя проходила осмотр в медицинском кабинете врача. В этом смысле мне повезло больше других - врачом был мой отец. Я не переживала, как Амата, и почти не стеснялась. Через четверть часа осмотр был почти закончен, и я сидела в кабинете, наблюдая за тем, как папа что-то с серьёзным видом что-то быстро записывает в ровные белоснежные листы бумаги. Бумаги лежали аккуратной стопкой на широком металлическом столе, заставленным лабораторным оборудованием. Шариковая ручка поскрипывала, выписывая буквы в медицинских записях отца. Я подумала о запахе чернил, затем перевела взгляд на вычищенные округлые склянки, заполненные полупрозрачными жидкостями, имеющие странные тёмно-зелёные оттенки. Они изредка переливались по тонким гладким трубочкам в длинные пробирки. Маленькие мензурки, градусники, куски белоснежной ваты и склянки с кровью стояли чуть поодаль в некоей хаотичности. Я была уверена, что после осмотра Джонас придёт в кабинет и как настоящий педант всё аккуратно расставит.