Чтение онлайн

Все это устроили люди чужие, пришлые ради наживы и скорого дармового обогащения. Не побоявшись никакой радиации или надеясь, что ходкий товар они быстро сбудут с рук ничего не ведающим покупателям и перекупщикам, которых полным-полно развелось теперь и у себя дома, в России, и за границей. А то, что эти по большей части, поди, неверующие любители древней иконной живописи будут после болеть и помирать, пораженные, словно в наказание за свое легкомыслие, радиацией, так это им без разницы. Деньги теперь почти всегда пахнут кровью и смертью – и они к этому привыкли. Крестьянских домов грабители не тронули, наперед зная, что там особо ничем не поживишься. Ни золота, ни серебра, ни жемчуга в этих домах сроду не бывало; самое большое богатство – телогрейка, кирзовые сапоги да выходная байковая рубаха. Конечно, старинные, рублевских еще времен иконы, может быть, и есть где-нибудь в домах, но это ведь повсюду надо взламывать заколоченные двери, определять в потемках, старинная это икона или обыкновенный наспех сделанный подмалевок, который имел великую цену лишь для хозяина дома, а на торговом рынке за него и ломаного гроша не дадут. Да и смертоносное время поджимает, долго находиться в зараженной зоне грабителям тоже не резон – храбрость, купленная за деньги, не больно надежная. Андрей это по своему военному опыту хорошо знает. Поэтому грабители и позарились только на церковь: живьем сорвали со стен иконы – и поскорее в безопасное место.

Андрей поднял с пола подсвечники, поставил их возле амвона, где они и стояли, наверное, прежде, и вышел из церкви, решив, что как-нибудь попозже, когда окончательно обустроится дома, непременно вернется сюда, все приведет в порядок и какой-никакой божеский вид. Былого облика и значения церкви он, конечно, слабыми своими силами и умением не вернет, но пусть в ней будет все чисто и прибрано – все-таки церковь.

Дверь, благодарно, по-живому скрипнувшую под его рукой, Андрей поплотнее прикрыл на обе створки, просунул в проушины двойного продольного пробоя дубовую палочку, которую поднял на крыльце, и для верности подпер еще камнем-песковиком, обнаружив его поблизости, возле ограды.

Дальше дорога Андрея лежала мимо школы и клуба. Зайти туда ему тоже хотелось. И прежде всего в школу, в свой родной класс, в отцовский директорский кабинет. Но на сегодня хватит для Андрея и церкви – вдруг в клубе и школе точно такой же разор и поругание, и ему опять придется расстраиваться и волноваться душой. Андрей лишь замедлил на минуту-другую шаг и посмотрел издалека на клубные и школьные двери. Они были вроде бы заперты, нетронуты – уже и то хорошо. Правда, окна в двух-трех местах неизвестно кем и по какой причине были выбиты, расколоты. Но, может, это сотворено и не человеческой рукой, а градом, дождем или порывом ветра, бурей и ураганом, которые могли бросить в стекло и камень, и еловую шишку, и какой-нибудь сучок-корягу.

На кладбище тоже было полное запустение и беспорядок. Все подходы к нему: песчаные тропинки, в давние годы всегда наторенные живыми людьми, небольшие полянки и опушки, не занятые еще могилами, подобие аллей – междурядья – сплошь заросли бурьяном, диким боярышником и гуще всего сиренью. Но следов разорения и грабежа Андрей на кладбище вроде бы не заметил. Тут заезжим налетчикам и вовсе поживиться нечем: одни кресты да кое-где стандартные пирамидки из гранита и мраморной крошки – печальные свидетели безбожного времени.

К своим родовым могилам Андрей пробился не без труда, в иных местах даже вынужденно вырубая топором вставшие на его пути заросли сирени и боярышника. Но сами могилы, к удивлению Андрея, остались почти не затронутыми побегами ползучего, цепкого кустарника. Лишь кое-где по холмикам были видны тоненькие нестойкие веточки сирени с уже набухшими почками, да у изголовья Танечкиной могилы самосевом проросла вишенка. Причиной всему был, наверное, громадный, неохватный дуб, росший в междурядье, и точно такие же две сосны, возвышавшиеся чуть поодаль. Они взаимно переплелись, сроднились ветвями и образовали над могилами настоящий хвойно-лиственный шатер. Под этим шатром, в его сумраке и тени, куда почти не проникали солнечные лучи, могильные холмики находились в полной охране: на них не росла ни сорная трава, ни одичавший кустарник, ни даже кладбищенские вечнозеленые шишки-молодило: им не хватало тепла и света. И лишь возле Танечкиной могилы, крайней в ряду, чудом пробилась вишенка.

С Танечкиной могилы Андрей и начал свой скорбный труд. Граблями он очистил ее от многолетнего хвойно-лиственного наноса, потом подровнял бугорок лопатой, по-садовому обкопал вишенку, укрепил чуть покосившийся дубовый крест. Когда-то в детстве этот крест казался Андрею очень высоким, по крайней мере, много выше его мальчишеского роста, а теперь словно вошел в землю и едва-едва достигал до пояса. Детские кресты всегда были меньше взрослых, как меньше и короче была жизнь лежащих под ними. Приходя на кладбище с бабкой Ульяной или с матерью, Андрей, помнится, очень боялся именно этих крестов, тоненьких и нестойких, как будто временных. Ему мнилось, что похороненные под ними дети сейчас выберутся из земли и позовут Андрея играть в прятки, догонялки или в лапту. А как играть с мертвыми да еще на кладбище, где надо вести себя тихо и смирно, во всем слушаясь бабку Ульяну и мать?

Теперь эти страхи у Андрея, понятно, прошли, но все равно от них остались какой-то непреодолимый холод в груди и вполне взрослые уже печальные мысли о краткости и бренности человеческой жизни.

Завершив уборку и обустройство могилы, Андрей с лопатой и корзиной в руках пошел к небольшому песчаному карьеру на опушке кладбища, чтоб набрать там белого крупнозернистого песка. С давних пор у них было заведено посыпать могильные холмики этим далеко видимым желто-белым покровом, будто поминальными скатертями и домоткаными половиками. Могила, не посыпанная к Радонице песком, считалась неубранной, заброшенной. Отступать от древнего обычая Андрей не посмел, хотя никто его за нерадение в обезлюдевших Кувшинках и не осудил бы. Но убирал он могилы не для постороннего глаза, а для себя самого да для лежащих под земляными холмиками родных по крови, а значит, и по жизни людей. Их осуждение в беспамятстве было бы для Андрея самым страшным.

На убранство Танечкиной могилы Андрею хватило всего две корзины песка – столь невысокий был на ней холмик. Стоя на коленях, Андрей посыпал его крупными горстями, выравнивал, выбирал случайно попавшиеся камушки и соринки и все думал и думал о Танечке, силился представить, какой бы она была сейчас, во взрослой жизни. Но ничего из этих усилий не получалось – Танечка навсегда оставалась в памяти Андрея десятилетней задумчивой девочкой, которая с трудом удерживает на руках непослушного младенца-брата. И лишь когда Андрей начал выкладывать на могиле поверх песка крест из еловых уже расщепившихся шишек (тоже давний у них в Кувшинках обычай), мелькнул перед ним на одно мгновение образ взрослой печальной женщины, очень похожей на мать. Она возникла за спиной Андрея у креста и вдруг сказала так, как только и могла сказать старшая сестра в вечной тревоге за младшего брата:

– Андрейка, что же ты стоишь на коленях?! Земля еще холодная – простудишься.

Андрей оглянулся, чтоб сказать ей в ответ что-нибудь утешительное и беспечное, мол, ничего, я привычный, закаленный, но Танечки уже не было. То ли она исчезла где-то за кладбищенскими соснами, то ли ее заслонила от Андрея непроницаемая пелена апрельского весеннего воздуха.

Земля под коленями действительно была еще холодной и влажной, и Андрей поднялся на ноги, не смея ослушаться Танечки, которая, вишь, не посчиталась ни со временем, ни с дальней, наверное, дорогой, пришла на кладбище, чтоб предупредить раненого и контуженого брата о холоде и простуде, для него сейчас опасно вредных и губительных.

Обязательный ободок из самых крупных шишек вокруг холмика Андрей выложил уже на корточках, минуту-другую полюбовался своей работой, как любовался ею когда-то в детстве, и перешел к отцовской могиле.

На ней возвышался сосновый, судя по всему, наспех сделанный кувшинковскими мужиками крест. Стоять ему надлежало недолго, год-полтора, пока военкомат соберется воздвигнуть пирамидку с красной звездой и тем отдать последнюю поминальную дань фронтовику. Но чернобыльский взрыв помешал великому этому замыслу, да и хлопотать насчет пирамидки было некому: Андрей сам воевал то в Афганистане, то в Чечне, гонялся за «духами» и «чехами», а Ленка – что ж, кровь не родная, похоронила свекра – и на том спасибо.