Чтение онлайн

— Это Евлогий-то простой народ? Выдерну бороду аспиду.

— Попа не трогай, — попросил Андрей Михайлович, выкладывая на стол перед Иваном пачки с патронами. — У него крышу сносит от внезапно вернувшегося здоровья, но сносит в правильную сторону. Разве что чуть-чуть поправить, но аккуратно, чтобы не перекосило.

Патриархом был выбрал тот самый батюшка Евлогий, приблудившийся к Андрею Михайловичу и Дионисию Кутузову в Нижнем Новгороде во время ликвидации хана Улу-Махмета. В ту пору он тихонько помирал от старости и рака в последней стадии, и мечтал избавиться от терзающей боли путём мученической смерти во имя торжества веры. Помереть не получилось, и после прохождения через портал и пребывания в Любимовке двадцать первого века священник исцелился, что было им воспринято как награда свыше за выбор правильной стороны в тогдашней междоусобице. Предложение создать Русскую Патриархию Евлогий принял с восторгом, но от предложения возглавить её долго и упорно отказывался, ссылаясь на малозначительность, малограмотность и общую неизвестность. Но уговорили общими усилиями, пообещав канонизировать ещё при жизни. Не в ближайшие десять лет, конечно, но через тридцать точно.

И с тех пор не стало более горячего и искреннего сторонника возвращения к жизни по старине, ибо так пожелал государь-кесарь Иоанн Васильевич по совету беловодского князя Самарина и боярыни Морозовой. В причины этих советов Евлогий не вникал — хорошие люди плохого не насоветуют. Вот так и получился свой собственный карманный Патриарх… Впрочем, история знает подобные случаи, что с Патриархами Константинопольскими, что с Папами Римскими. Если первые традиционно были под кесарями и ими же назначались, то вторые в своём Авиньонском пленении увлечённо лизали задницу французскому королю вполне добровольно.

Многочисленные недоброжелатели за спиной называли Евлогия цепным псом той самой боярыни Морозовой, но Патриарх обладал прекрасным чувством самосохранения, появившимся после обретения второй молодости, и количество недоброжелателей стремительно сокращалось.

Первыми под удар попали настоятели крупнейших монастырей, не согласные с тезисом о принадлежности земли исключительно государю-кесарю, и о необходимости зарабатывать хлеб свой насущный в точном соответствии с христианскими заповедями, добывая его в поте лица своего. Вой поднялся до самых небес, но те остались глухи к стенаниям алчных грешников. Отбирались пахотные земли и приписанные к монастырям деревни с полным запретом завещать или иным способом отдавать оные кроме как в аренду, в казну уходили лесные угодья, рыбные ловы, и прочие источники нетрудовых доходов. Воинственное нестяжательство восторжествовало! Но в то же время оставлялись соляные варницы с добычей соли силами братии, ни в коем разе не трогали литейные мастерские, где кроме колоколов отливали и пушки, да и владение оружейными производствами всячески приветствовалось.

Умные поняли и приняли новые правила довольно быстро. Ну, как быстро? Пятнадцатому веку свойственна определённая неторопливость жизни, но можно было надеяться, что лет через десять такое положение вещей станет привычным и будет считаться единственно правильным. Пока же…

Пока же люди многое не понимают, как ничего не поняли представители Вселенского Патриарха Григория Стратигопула, чью съёжившуюся до неприличных размеров Вселенную в настоящий момент с хрустом и чавканьем догрызали турки. Данное обстоятельство не смущало хитромудрых и златолюбивых греков, и заявившаяся в Москву внушительная делегация потребовала объяснений невиданному самоуправству и денег. Можно только денег и даже серебром, но с объяснениями оно как-то лучше. Вот греки, на две трети представленные армянами и болгарами, и попали под удар Патриарха Евлогия вторыми. Впрочем, сам он делал оскорблённый вид и всячески открещивался от причастности к таинственному исчезновению делегации прямо из выделенной им для проживания усадьбы. Да, говорил, были такие… но самоликвидировались. Насмотрелся, старый хрыч, комедий в двадцать первом веке. Да и не только комедий, потому что в адрес самого Григория высказался в знакомом стиле:

— Прошмандовка это, а не Патриарх! Под латынян всё пытается лечь, козлиная морда, за унию топит, крыса. Он и у султана отсосёт, если нужно будет. И вообще не видел я никакой делегации! Волки позорные, прости Господи…

К самим латынянам, кстати, Евлогий относился гораздо мягче. Да, предатели и еретики. Да, торгуют спасением души и погрязли в содомском грехе. Да, враги! Но хотя бы с наглой мордой денег не требуют.

Денег им… злата да серебра… Уд собачий лукавым ромеям, а не денег. Пусть требуют у Новгорода, не признавшего духовную власть Русского Патриарха, и с глумливой насмешкой наблюдающего за оскудением монастырей. Ну так новгородцы тоже не дадут, ибо торгаши известные, и за грош удавят любого, а за два даже верёвку для этого продадут.

Что же до оскудения, тут не всё так просто. Неожиданно реформы были поддержаны обителями Двинской земли, издавна надеющихся не на худо родящие поля, а на труд мастеров и богатство бескрайних лесов. Они как раз заинтересовались возможностью хорошо заработать на производстве оружия и прочих нужных для войны изделий, так как в те суровые края уходили от мира бывшие воины, знавшие с какой стороны браться за саблю. И государь-кесарь, от имени которого говорил беловодский князь Андрей Михайлович Самарин, с удовольствием пошёл навстречу, помогая идеями и технологиями и кое-каким оборудованием.

Валки для примитивного прокатного стана на конной тяге, штампы и чертежи падающих молотов… Опробовали, восхитились, и попросили добавки. А если просят со всем вежеством и долей в прибыли, то почему бы не уважить? И уважили идеей ткацкого станка с челноком-самолётом, благо льна в тех местах растят в избытке. Работайте, господь любит умных и трудолюбивых! А что, ткани в военном деле занимают не последнее место — это без брони в бой пойти можно, хоть и не нужно, а вот без порток вообще никак. Чай не древние эллины, чтобы голыми задницами сверкать.

О тех древних эллинах Евлогий тоже был не самого лучшего мнения, и на уроках по истории для юного Ивана отзывался о них нелицеприятно:

— Все без их, государь, от отсутствия крепкой верховной власти и общей идеи. Цели в жизни у них не было, ежели попросту сказать.

— Это какой же, отче? — полюбопытствовал Иван.

— Да вообще никакой. Аки дикие звери жили, и в мыслях токмо пожрать, выпить вина, да… э-э-э… размножиться разнообразными способами. Зачем вообще жили? Они и сами не знали, а тех, кто пытался добраться до истины, всячески уничтожали. Сократа вот отравили, Диогена выгнали из дома, поселили в бочке, да в ней же голодом и заморили. Пифагора… и с тем что-то нехорошее сотворили, о чём до сих пор стыдливо умалчивают.

— Но дошедшие до нас труды…

— Их как раз оставили те, кто плохо закончил. Аристотель разве что помер в почёте и своей смертью, да и тот, между нами сказать, той ещё свиньёй был.

— И ты ребенка плохому учишь, старый пень? — традиционно возмутилась присутствующая на уроке боярыня Морозова. — Ещё скажи, что Аристотель лично обучал Александра Македонского содомскому греху, и стал… Ой, Ваня, я этого не говорила, а ты этого не слышал.

На этой весёлой ноте занятия по истории закончились, но разговор получил неожиданное продолжение через несколько дней. Полина Дмитриевна отловила Патриарха прямо в церкви, не постеснявшись против правил войти в алтарь, и заявила усталому Евлогию, подкреплявшему силы красным италийским вином:

— Ты, старый, как хочешь, но обучение ребёнка у нас идёт неправильно.

— Не такой уж я и старый, мне давеча боярышни улыбались, — попробовал отшутиться Патриарх, но уточнил. — А что не так, Дмитриевна? Ты цифири учишь, математикой именуемой, грамматике беловодской, географии да лекарскому делу, я в меру скромных сил руку да разум прикладываю, языками иноземными опять же… Да и с саблей государь управляется, и прочие науки превосходит. Что же ещё?

— Одичает он у нас, старый. Ты же глянь, вокруг одни бородатые рожи, за исключением моего прекрасного лика, а мальчишке нужно общение со сверстниками. Пусть кто-то постарше, кто-то младше, и даже девчонки пусть будут. Соревнования, игры, прочее.