Отряд
Шрифт:
– Да не видел я…
– Ладно.
– Юноша поплотней запахнул опашень - хоть, вроде бы, и тепло, а ветерок-то мерзкий. Пронизывающий такой, сырой - как бы не продуло, а то будешь потом кашлять, как вон Ртищев. Правда, Ртищев давно кашляет, еще с осени.
Махнув рукой ребятам - пожалуй, те уже рассказали все, что знали и видели, - Иван отвязал коня и медленно поехал к Остоженке по неширокой тропинке, внимательно вглядываясь в снежную целину слева и справа. Нет, никаких подозрительных следов, ни медвежьих, ни человечьих, на снегу видно не было. Что ж, выходит, ошкуй по тропинке пошел? Однако, никаких отпечатков медвежьих лап здесь тоже не видно. Впрочем, был ли ошкуй? Может, просто-напросто испугался мальчишка да принял за медведя какого-нибудь здоровенного мужика? Тем более, говорит, в ферязи ошкуй был… или - в однорядке. Ни того ни другого медведи, как известно, не носят. Значит, к черту ошкуя… Надобно искать крепкого высокого мужика в черной бархатной одежке - однорядке, ферязи, опашне… Да таких в Москве - сколько хочешь! Нет, примета неважнецкая.
На Остоженке Иван повернул влево и, дожидаясь Прохора, стал медленно прохаживаться в виду крепостной стены, ведя коня под уздцы. Небо постепенно прояснялось: здесь, над Остоженкой и Чертольской, еще были тучи, а где-то за Кремлем, над Скородомом сквозь грязно-серую вату облаков уж проблескивала сверкающая лазурь зимнего неба. Наверное - к морозу.
Прохор не добавил к ходу расследования ничего нового - жители ближайших к пустырю изб знать не знали ни про какого княжича, ни про живого, ни уж тем более про растерзанного. Ну, ясно - слухи-то еще не дошли; ничего, денек-другой - и пожалте вам: «Чертольский упырь»! Или, нет - «Чертольский ошкуй», так, пожалуй, вернее будет.
– Ну, ведь к кому-то он приезжал, этот княжич?
– Иван с Прохором ехали рядом - конь в конь - и разговаривали.
– Со Скородома на Черторый, на Остоженку - путь неблизкий. Кто-то здесь у княжича был! Какая-нибудь зазноба… Однако такие люди, чтоб были ровнею князю Куракину, на Чертолье не проживают. Значит…
– Значит, связь была тайной!
– поддержал идею Прохор.
– Какая-нибудь смазливенькая девица из посадских людей. А что? Вскружила голову княжичу, а затем навела на него какого-нибудь татя. Запросто!
– Да, но мы пока не знаем, сняли ли что-нибудь с убитого, - покусав губы, заметил Иван.
– Придется ждать Ртищева или Митьку. Поедем, пожалуй, в приказ - начнем писать отчеты.
Прохор вздохнул:
– Ох, чует мое сердце - не будет у нас завтра никакого воскресения. Все люди как люди - отдыхают, с утра в церковь пойдут, потом обедать сядут, пропустят по чарочке…
– Ой, не по одной, Проша, - негромко засмеялся Иван.
– Ой, не по одной.
В Приказной избе просидели до самого вечера - все ждали возвращения Ртищева или хотя бы Митьки. Ну и, само собой, писали затребованные высоким начальством отчеты. Иван тут работал за двоих - и за себя, и за Прохора, больно уж тот не любил возиться с бумагами.
– Интересно, как «истерзанный» пишется?
– обмакнув в чернильницу гусиное перо, задумался юноша.
– «Изтерзанный» или «изстерзанный»? Ладно, напишем через «слово»… Хорошо б еще и указать - как именно истерзанный…
– Ну, это уж мы не знаем, не видели.
– Прохор угрюмо хохотнул.
– Все - с чужих слов.
– Да уж, - согласился Иван.
– Жаль, сами-то не видали ни одного мертвяка…
– И слава Господу!
– Ну, может, Митьке что удастся увидеть или Андрею Петровичу?
– Ну да, - снова хохотнул Прохор.
– Станет тебе думный дворянин мертвяков разглядывать!
– Ртищев - станет!
– уверенно отозвался Иван.
– Кто другой бы - не знаю, а этот обязательно взглянет, коль выпадет такая возможность.
Сказал - и как в воду глядел. Как раз сейчас, под вечер уже, заржали во дворе кони. Прохор подошел к окну:
– Неужто едут?
По крыльцу загромыхали шаги, распахнулась дверь, впуская раскрасневшегося с улицы Митьку.
– Ну?
– Оба приятеля воззрились на него с затаенной надеждой.
– Как успехи? Ртищев где?
– Андрей Петрович к себе домой поехал.
– Митька зябко поежился.
– Велеть, что ли, сторожу дров принести, а то холодновато что-то? Затопим-ка печечку, братцы!
– Да подожди ты с печкой, Митя, - раздраженно махнул рукой Иван.
– Дело говори - чего у Куракина разузнали?
– Да так… - Митька уселся на лавку и вытянул ноги с таким видом, будто он не на коне, а пешком пол-Москвы исходил.
– Есть кое-что…
– Ну, говори, говори, не тяни! Что у тебя за привычка такая?
– Да я ведь хочу, чтоб обстоятельно все получилось. В общем, убитый княжич, такое впечатление, был своему отцу-то не очень нужен. Вишь ты, старый-то князь вторым браком женился и от новой жены трех деток прижил. А Ефим - так убиенного парня звали - от первой, нелюбимой, жены был.
– Ах, вон оно что!
– выслушав, задумчиво протянул Иван.
– Тут интересные возможности открываются. Я имею в виду будущее наследство…
– Думаешь, мачеха княжича и… того… растерзала?
– Митрий вскинул глаза.
– Ведь так?
– Ну, не сама, конечно… Но что-то в этом предположении есть!
– Оно конечно, - кивнул Прохор.
– Мачехе смерть княжича - выгодна. Тут и надо копать.
– Андрей Петрович уже копает, - пояснив, Митрий подсел ближе к столу.
– А нам строго-настрого запретил куракинское семейство трогать, сказал - «не по вашим зубам».
– Да уж, род знатный, чуть ли не от самих Рюриковичей.
– От Гедеминовичей!
– Ну вот, видишь… Прав Ртищев, нас там даже на порог не пустят. Так ты, Митрий, так и не сказал, что удалось вызнать.
Митька ухмыльнулся, потянулся лениво:
– Верно, спросите, к кому княжич на Чертолье ездил? Есть одна зацепочка - корчма на Остоженке.
– Не «Иван Елкин»?
– Нет, не кабак. Именно корчма, вернее, постоялый двор. Выпить, хорошо закусить, переночевать, если нужно… Туда, похоже, наш княжич и ездил - отец-то его не доверял сынку, слуг проследить посылал. Те и проследили. Опосля доложили в подробностях: пьянствует, мол, молодой князенька в корчме. Старый князь на это рукой махнул - мол, хорошо хоть не в кабаке, не пропьется. Пусть себе бесится, все равно через месячишко к князьям Шуйским в войско отправлять - супротив Самозванца.