Чтение онлайн

"Да, серебряное кольцо за победу над десятью равными тебе воинами заслужить не просто. Но — это талисман, и очень сильный. Обладателей таких колец убивают очень редко, и неудивительно — опытный ветеран умеет выжить почти при любом раскладе. А Афоня-то молодец! Лучнику редко грудь в грудь схватываться приходится, а у него уже шесть побед на счету. Еще четыре и будет тянуть жребий при дележе добычи вместе со стариками — сразу после сотника и десятников. Римляне таких ветеранов в третий ряд ставили, и считалось, что если дело до них дошло, то битва была очень тяжелой. Даже пословица латинская есть…не помню".

— Но, все равно, пацан же! — Илья не желал оставлять интересующую его тему. — Пацан, а столько народу накрошил, и в таких переделках выжил!

— Бывает…

— Конечно, бывает всякое, но я вот поспрашивал и оказывается, что он еще с двумя пацанами в Турове троих татей уложил, а еще одного покалечил.

— Ты еще не все знаешь. Если подумать, так жуть берет.

Афоня выдержал многозначительную паузу и Илья тут же "повелся":

— А что такое? Почему жуть?

— Лука пленных допрашивал, они такое рассказали! Он, когда один на дороге остался, сначала троих уложил, которые его живьем взять хотели. А потом начал с ними лаяться, пообещал яйца отстричь. И сделал! Так одному прямо в мошонку болт и всадил, его потом нашли — лежит под елкой скрюченный, кровью истек. А Михайла еще больше в раж вошел и так их вожака срамными словами поливать начал, что у лесовиков уши чуть не поотсыхали. Ребята из любопытства просили повторить, а те не могут, только фыркают, да хихикают. А ты говоришь: тринадцать лет.

— Вот-вот. А ты бы так смог? Раненый, один против тридцати, а к тебе подойти боятся. Бьешь на выбор туда, куда пообещал, да лаешься так, что матерые мужики чумеют. Где и выучился-то?

По голосу обозника было не понять, чем он больше восхищается: храбростью пацана или его умению ругаться.

— Не, Илья, это еще не все. — Продолжил накручивать ужас Афоня. — Ты слыхал, как он того лесовика, который его пса убил, уделал? Живого места не оставил, а выл, говорят, как волчара, аж кони шарахались.

— Слыхал, а что тебя удивляет? Он первый раз в жизни боевого товарища потерял, пусть и пса, но к животине иной раз сильнее, чем к человеку привязываешься. Не было у тебя еще товарища, которому ты жизнь спасал, а он — тебе. И не дай Бог такое пережить, по себе знаю.

— Не в товарище дело, — гнул свою линию Афанасий. — Илья, тут пострашнее. Лука, когда мы из Ратного к ним на помощь прискакали, по всем следам сам прошел, чтобы понять, что там делалось. Ты же знаешь: он дотошный. С ним Тихон и Петька Складень ходили. Вернулись, оба бледные, глаза как плошки и есть отказались. А ребята-то бывалые. Ну, мы их расспрашивать, а они даже говорить, поначалу, не хотели.

В общем, нашли они в лесу сани, а в них месиво кровавое, даже не разобрать, сколько народу там смерть приняло: то ли двое, то ли трое. Рубили их так, что и сани в щепки. А вокруг саней следы Корнея и Михайлы. Представляешь? А потом, в другой стороне, нашли в лесу одного живого. Тут еще жутче: уши, нос и язык отрезаны, и подколенные жилы посечены. Так в лесу живым и брошен, а около него следы конские и Михайлы. Вот тут и подумаешь. Если все вместе сложить, просто жуть берет. С виду-то — обычный пацан и разговаривает вежливо, разумно. Даже помочь обещал, и зла не держит, за то, что бросили на дороге.

Собеседники на некоторое время умолкли, потом Илья продолжил:

— Жутко, конечно, но не удивительно. Лисовинов корень. Слыхал про сотника Агея, корнеева отца?

— Ну, был такой, давно уже. Лет тридцать, наверно.

— Больше сорока лет назад он тогдашнего сотника своими руками зарезал, у всех на глазах. За то, что тот сотню чуть не под полное истребление подвел. А потом приказал каждому из оставшихся ратников по пять холопок обрюхатить, а детей самим воспитывать, чтобы, значит, пополнение выросло. А попу, который ему пенять за это надумал, с одного удара три зуба вышиб.

— Сотника… ничего себе! Это что же, мой отец от холопки мог родиться?

— Не важно, что от холопки, — отозвался Илья наставительным тоном — важно, что от ратника и ратником воспитан!

— Так и сам Корней…

— Нет, Лисовины свою кровь чтят, не простая она.

— Как это? — Не понял Афоня. — Что значит "не простая"?

— Ну, во-первых, у них в каждом колене какя-нибудь из баб обязательно двойню рожает. Вот у Корнея первенцами были Фрол и Лавр.

— Имена! По трезвости и не выговоришь.

— По пьянке еще труднее. — Со знанием дела пояснил Илья. — Это ему поп тот так отомстил, сейчас-то имена детям сам выбираешь, а тогда строго было: поп в святцы заглянул, да и окрестил, родителей и не спрашивал. Болтали, что Агей его за это еще раз отлупил, и проклятия не побоялся. Ну а у Фрола и Лавра тоже по двойне рождались. У Фрола сначала две девки — Анька и Машка, потом вот Михайла, потом младшие: Семен и Евлампия, а у Лавра — первенцы: Кузьма и Демьян.

— Слушай, а почему Корнея еще Корзнем кличут? — Не в тему перебил обозника Афоня.

— Ты только при нем не помяни, не любит он.

— Да знаю я, любопытно просто.

— Тут три разные истории рассказывают, какая из них вернее, не знаю.

Чувствовалось по голосу, что Илья сел на любимого конька, можно было быть уверенным, что озвучены будут все три версии.

— Первая история совсем простая. Вроде бы, добыл Корней в бою с ляхами дорогое корзно — плащ княжеский — и долго в нем ходил и величался. Отсюда и прозвище.

Вторая история смешная. Будто бы еще пацаненком совсем малым залез Корней из шалости в корзину с бельем, а бабы ту корзину на речку полоскать понесли. Он сидел, сидел, а потом как заорет дурным голосом. Бабы напугались, да корзину в речку и уронили. Вот он в корзине плывет и орет, уже не каверзы ради, а от страха. Ну и стали корзинкой дразнить, а потом как-то в Корзня превратилось.

А третья история, опять, про ляхов. Сошлись как-то две рати — наша и ляшская, и так вышло, что ни у нас, ни у них интереса к битве нет, а разойтись миром зазорно, вроде, как испугались. Стоят, стоят, а делать-то что-то надо. Стали с той и с другой стороны молодцы выезжать и соперников вызывать на поединок. Сначала все поровну получалось: то наш одолеет, то их. А потом вышло так, что оба поединщика убитыми оказались: столкнулись, и оба на смерть.

И стали после этого ляхи одолевать. Вернее, один лях. Одного нашего из седла вышиб, второго, потом еще одного мечом зарубил. После этого наши засмущались, а лях ездит между ратями и насмехается. И тогда выехал против него Корней. Молодой был, неженатый еще. Съехались они, ударили копьями в щиты и… ничего. Оба в седлах удержались. Съехались еще раз — то же самое. На третий раз у Корнея копье сломалось, но кто-то из наших ему свое кинуть успел, пока лях коня разворачивал.