Чтение онлайн

Тут возле строя восставших появились двое юношей. Ослабшие, измотанные, покрытые слизью, они плелись вдоль рядов звеневших кольчугами воинов, плелись медленно, но уверенно.

У Нессы отлегло от сердца. Она отвернулась, устыдившись тёплых слёз, побежавших по её щекам.

Когда адепт Арлинг и младший сын князя Фелинн достигли ворот дворца, все сумели как следует рассмотреть их — и воцарилось молчание. Фелинн устало опустился на ступеньку, ставя рядом вложенный в ножны меч, а Арли, отдуваясь после тяжкого подъёма, встал подле.

Заметив отцовское лицо в окне второго этажа, Фелинн тяжело поднялся и зычным, отчётливым голосом заявил:

— Гнездо рудомолов уничтожено, отец. Роща может и дальше давать нам древесину, — он посмотрел на Лидия и Лугоса. — И вам тоже, любезные таны.

Дружинники князя ликующе загромыхали топорами. Адепты улыбались друг другу, приплясывали, хлопали в ладоши. В нынешний миг они видели в Арлинге героя. Пусть это не продлится вечность, но всё плохое, что было между ними, временно стушевалось на второй план, стало незначительным, неважным на фоне той победы, с которой возвратился адепт.

Восставшие неловко ёрзали на месте, тряся шлемами. Их строй сделался каким-то неровным, ломким, и князь, с самодовольной ухмылкой отходя от окна, проурчал: “Эти в бой не пойдут”.

Грегори взглянул на Арлинга — взглянул с теплотой, даже с благодарностью. Адепт смутился и кивнул наставнику. Тот приблизился к потерпевшему крах Плутару.

— Пламя не годится для одного только разрушения, — сказал наставник. — В умелых руках оно служит благим целям: предотвращает насилие, обеспечивает стабильность, приносит мир. Я надеюсь, все присутствующие запомнят этот урок и передадут его другим. Надеюсь, будет жить память о том, как сегодня, благодаря Пламени, Гроттхуль сумел избежать бессмысленной бойни.

За четырнадцать лет до чествования Служителей Пламени в Гроттхуле орден сотрясал Изгарный Раздор. Противоречия, к тому времени уже давно зревшие в стенах Раскалённой Цитадели, вылились в открытый бунт пятидесяти братьев против новоизбранного Великого магистра и отвержение ими идей Двенадцати катехизисов.

Конфликт не удалось разрешить миром. В стенах Цитадели завязался бой, который привёл к уничтожению библиотеки и многочисленным смертям среди адептов. Мятежники отступили в пещеры, а на последовавшей Браассе против них было объявлено Пламенное Шествие.

В течение долгих десяти лет Служители Пламени вели войну против собственных братьев. И хотя им удалось одержать верх, победа стала лишь прелюдией к более затяжному кризису, а принесённая ради успеха жертва оказалась непомерно велика…

?

Бесформенная груда скрюченных, почерневших трупов лежала возле стены. Среди обугленных конечностей, торчащих в разные стороны, угадывались совсем маленькие — детские.

Деревня Подгорье примыкала к высокой каменной осыпи, возникшей здесь задолго до самого поселения. От него Подгорье и получило название. Ничем не примечательная деревушка со Срединных ярусов: десяток глинобитных хижин, жители которых выращивали морковь, молились вихтам и сбывали урожай в Железных Норах. Грегори прибыл сюда в сопровождении Джошуа, Дормо и нескольких других адептов — оказать поддержку Боннету, сообщавшему в письме, что он выследил отряд еретиков.

Грегори смотрел на сожжённые тела с ошеломлённым, тупым выражением. Он слушал рыдания уцелевших селян, и горькая ярость душила его. Правда была в том, что за десять лет Раздора пали почти все достойные наставники, и войну вели отныне адепты вроде Неугасимого Боннета. Их методы, попирающие даже самые священные постулаты Пламени, никак не карались Великим магистром. Все устали от войны и хотели закончить её как можно скорее — даже если налицо были зверства, противоречащие всему, во что верили Служители.

Но разве можно было простить такое? В этот раз мерзавец Боннет зашёл слишком далеко. Слишком.

Грегори вышел на центральную улицу, где Неугасимый раздавал приказы младшим Служителям. Заметив приближение Грегори, Боннет с невозмутимым видом выступил ему навстречу и дружелюбно воскликнул:

— Грегори! Боюсь, ты немного опоздал, с еретиками мы уже управились.

В те годы Боннет был внушительным, рослым мужчиной с красивыми чертами лица. Своё прозвище он заработал за способность изрыгать поток Пламени прямо изо рта, поливая противника каплями обжигающего плоть жара. На войне возле таких всегда кучкуются любители убивать. Но за годы Раздора Грегори и сам научился убивать не хуже.

— Управились?! — Грегори указал на тела. — Управились с еретиками или с невинными людьми!?

Лицо Боннета потемнело. Похоже, он рассчитывал задобрить Грегори тёплым приёмом и надеялся, что тот закроет на его жестокость глаза, как делали почти все в ордене. Жестокие времена требовали жестоких мер, но порой с этим просто невозможно было мириться.

— Жители Подгорья использовали в хозяйстве Пламя. — Ни тени дружелюбия не оставалось в голосе Боннета. Он перешёл на подтрунивающий, надменный тон. — Когда мы спросили их, откуда оно взялось, они не дали убедительного ответа. Мы потребовали выдать отступников, которые снабжают их Пламенем. Мужичьё продолжило строить из себя недоумков, и тогда мы принялись сжигать их в собственных домах одного за другим, пока — удивительное дело! — в подвале одной хижины не обнаружилось убежище еретиков. Враг истреблён, это главное. А о судьбе землепашцев уже назавтра никто не вспомнит.

С последними словами Грегори утратил всякое самообладание. В его ладонях зарделось Пламя, он устремился к Боннету с недвусмысленным желанием заставить его страдать точно так же, как страдали убитые им дети. Боннет отступил, тоже изготовив Пламя, а к Грегори подскочил Джошуа, хватая его за плечи и оттаскивая назад.

Грегори разъярённо взглянул на него — в миг праведного гнева он готов был убить любого, кто встанет у него на пути, даже бывалого соратника, с которым они вместе получали метки. Джошуа всегда оставался конформистом, но он знал Грегори и знал, что его ярость может повлечь за собой смерти.

— Руки прочь, — огрызнулся Грегори.

— Милости просим! — сардонически прорычал Боннет, пальцами играя с Пламенем. — Я всегда мечтал стереть с твоей рожи эту добропорядочную мину! А если ты и убьёшь меня, после этого тебя ждёт неприятный разговор с Великим магистром! Не он ли призывал нас закончить войну любой ценой? Разве не он?

При упоминании Великого магистра Грегори отчасти пришёл в себя. Родного отца он толком не помнил, а магистр Овелунг был для него фигурой сакральной, не просто отцовской. Для него и для всех в ордене. Меньше всего Грегори хотел расстраивать надежды, которые возлагал на него ярчайший из Служителей.