Отрочество
Шрифт:
Елена Серафимовна заметила, что мальчик внимательно разглядывает ее, и решила с ним заговорить.
— Ты, кажется, только что кричал «чага»? — спросила Елена Серафимовна. — Что это, собственно, значит: чага? Я тогда не собралась у тебя спросить. (В глубине души она была уверена, что «чага» — это какое-то специальное спортивное словечко, вроде морского «майна-вира».)
— Чаго? — удивившись, сказал мальчик и поднял белые бровки. — Чаго — это такая фамилия. Это фамилия той девчонки, вот что пришла первой. Заметили?.. Между прочим, очень даже порядочно бежала. И на коньках она катается ничего. (Пауза.) Она и плясать здорово может. На Октябрьских у них в женской был вечер — так она выступала… — Он доел бутерброд и вытер губы тыльной стороной руки. — Она у них всегда выступает…
Елена Серафимовна любезно кивнула головой.
Мальчик посмотрел на нее блестящими от оживления глазами. Ему, видимо, очень хотелось, чтобы она спросила его еще о чем-нибудь. Но Елене Серафимовне больше не о чем было спрашивать. Так и не дождавшись вопроса, мальчик отвернулся и сказал, рассеянно глядя в другую сторону:
— Между прочим, моя сестренка.
— Ах, вот как… Очень милая девочка! — желая доставить ему удовольствие, сказала Елена Серафимовна.
— Чего?.. Милая? — Мальчик возмутился. Как бы не так!.. Настоящая ведьма!
Елена Серафимовна с соболезнованием покачала головой:
— Неужели?
Вместо ответа мальчик значительно поджал губы.
— А тот вихрастый, который тоже первый прибежал, — Яковлев Данила, письма ей пишет. Только почерк у него не особенно разборчивый.
Елена Серафимовна удивилась:
— Вот как?
— Ага. Пишет и пишет, — прыснув, повторил мальчик. — А бабушка сказала: «Очень я об нем сожалею (мальчик опять фыркнул), потому что у Лидушки характер тяжелый…»
Неизвестно, чем бы кончился этот разговор и что именно рассказал бы еще Елене Серафимовне о своей сестре болтливый мальчик, если бы в эту минуту к ней не подошел Александр Львович.
Олег Чаго нехотя встал и, дожевывая на ходу второй бутерброд с яйцом, уступил учителю место, а сам перешел во второй ряд и уселся за спиной у Елены Серафимовны.
Протискиваясь сквозь толпу, Даня шел к трибуне, к тому самому месту, где он издали приметил темное широкое пальто и поля соломенной старинной шляпки, затеняющие милое усталое лицо.
Уши его горели. «Смотри, это тот самый!» — сказал про него какой-то парнишка. «Ну как же, Яковлев!» — ответил другой. Дане стало почему-то ужасно неловко, как будто он чем-то оскандалился, а не пришел первым.
Вот наконец и она, Елена Серафимовна! Рядом с ней сидит Александр Львович.
Густо порозовев, Даня шагнул вперед и остановился. Он был до того взволнован, что даже забыл поздороваться. Счастливый, багрово-красный, стоял он против них, не смея поднять глаза, чтобы не встретиться с прищуренными от солнца, лукавыми глазами Александра Львовича.
— Поздравляю с победой, дружок, — улыбнувшись, сказала Елена Серафимовна.
Даня чуть слышно пробормотал:
— Спасибо.
— А я и не знала, что вы такой спортсмен.
— Это недавно… — опустив голову, ответил он.
Эх!.. Если бы здесь не было Александра Львовича, он бы сейчас же, тут же, рассказал ей, как это вышло. Да и не только это. Сказал бы еще очень много всякого разного — ну, в общем, что он твердо решил на всю жизнь заделаться археологом, что ему сильно недоставало кружка, книг, музея, Кима, ребят-кружковцев и ее, Елены Серафимовны… Он бы… он бы…
Но они были не одни, а говорить такое не с глазу на глаз человеку отчего-то бывает очень трудно. Поэтому Даня молчал и беспомощно переступал с ноги на ногу.
Заметив это, Елена Серафимовна пришла на выручку своему другу.
— Вас, кажется, ждут, — сказала она и едва приметно кивнула головой в сторону беговых дорожек.
Там, в двух шагах от Дани, стояло несколько девочек. А среди них была и белокурая «ведьма» — сестра болтливого толстощекого мальчика, уступившего место Александру Львовичу.
Даня обернулся в ту сторону и оказался лицом к лицу с Лидой Чаго. Она была окружена кольцом девочек и рассеянно обмахивалась платком.
Если бы Лида была не Лидой, он бы заметил, что щеки у нее яркопунцовые. Но она была Лидой, и ее лицо показалось ему нежнорозовым. Его обдало душистым ветром ее платка.
— Здравствуй, Даня!
— Здравствуй, Лида!
Глаза встретились и долго не отрывались друг от друга: застенчивые — черные и смеющиеся — голубые.
«Шестой» тактично расступился.
Они зашагали вдвоем по узенькой дорожке, удаляясь от центра стадиона. Она внимательно смотрела себе под ноги, разглядывая песок. Он теребил в руках травинку.
Чем дальше они шли, тем тише и тише становилось вокруг. Здесь стадион медиков был уже похож не на стадион, а на обыкновенный сад.
Из черной рыхлой земли пробивались нежные иголочки чистой и часто посеянной травы. На клумбах аккуратно кудрявились низенькие кустики рассады.
Две пары тапочек — маленькие и большие — степенно шагали по желтому песку. Вот дерево. Рука девочки легла на его толстый ствол. Кора была теплая. Жаркое солнышко еще не проделало с ней своего доброю и вместе злого летнего дела: она была глянцевитой и гладкой.
— Лида, — сказал Даня, — я с тобой хотел объясниться по одному вопросу.
— Да? — очень тихо сказала Лида.
— Ну так вот, в общем, насчет вот этого…
Она глядела на него, недоуменно моргая.
Он сосредоточенно порылся в кармане своих сатиновых трусиков (карман был заколот английской булавкой — острие много раз пробрало для верности темный сатин). Вытащив булавку, Даня бросил ее в траву и быстро поднес чуть ли не к самым Лидиным глазам небольшую стальную цепочку.