Отрочество 2
Шрифт:
Просто так не повернуть, не набрать высоты! Наличие мотора лишь облегчает полёт, но всё равно – в первую голову воздушные потоки, а весь пилотаж и даже рулёжка построены с опорой на воздушные потоки!
Яркое пятно в цветах британского флага, взмывающее во воздух, вызвало злой оскал. Шарики… ну-ну! Отстаёте в техническом развитии, господа бри…
Треск пулемётной очереди с воздушного шара оборвал мои мысли, и я опасно накренился на крыло, отчего бамбуковый каркас застонал протяжно. Не успел… негромкие хлопки, и шёлковые крылья пронзили пули, а одна из них расщепила бамбучину.
Мотор на форсаж, и не обращая уже внимания ни на какие выстрелы, стараюсь дотянуть к нашим. В уши больно ударили выстрелы с земли и торжествующий волчий вой англичан.
Оскалившись в ответ, ловлю себя на странной мысли, што умирать с матюгами, оно как-то неправильно… А дальше – никаких мыслей, а только быстрое снижение и треск ломающейся летадлы.
Успеваю только вспомнить физику, направив аппарат на песчаный склон одного из холмов, расположенного на нейтральной полосе, и по пологой траектории врезаюсь в землю. Вылетев из седушки, кубарем пролетаю в кусты и собираю, кажется все колючки и кочки…
… живой! Хромая на обе ноги и кривясь от боли в покорябанной морде, выбегаю оттуда, и не задерживаясь, спешу к своим. Услышав треск мотора над головой, задираю голову и успокаивающе машу руками, пытаясь докричаться до небес.
– Живой! Цел!
Нейтральную полосу начинают перепахивать английские снаряды, и падают ещё долго после того, как подскакавшие буры подхватили меня на седло.
– Жив?! – обеспокоенно защупал меня набежавший опекун, потом Бота, приземлившийся Санька… Кажется, меня перещупали все штабные, пытаясь одновременно доораться до меня и переорать друг друга.
Наконец успокаиваются, и я приказываю готовить аппарат.
– С ума спятил?! – возмущается брат, – Только што с небес сверзился?!
– Сверзили, – скалюсь я, да так удачно выходит, што все разом отступаются, и только краем уха…
– Такой же ёбнутый… недаром – братья!
Взлёт… недолгий полёт, и вот мы уже на месте. Британские воздухоплаватели, потерпев очевидную неудачу в попытке зацепить нас пулемётной очередью, видимо, о чём-то догадались, начав снижаться… Поздно!
Запыхав сигарой, прижимаю к ней фитиль динамитной шашки, и примерившись, бросаю вниз, целясь в оболочку шара. За мной Санька, потом снова я…
Кому из нас повезло, не знаю, но скомкавшись мятой тряпкой, воздушный шар начал стремительно падать на землю, и это – надёжно!
По приземлению нас встретил восторженный рёв африканеров, видевших первую в истории воздушную битву, и потому необыкновенно воодушевлённых. Рукопожатия, объятия…
Чувствую некоторое неудобство и вспоминаю о падении через колючки. Отпущенный наконец из удушливых дружеских объятий, не чинясь, скидываю реглан и рубаху, и выковыриваю колючки.
– Ага… – озадаченно гляжу на пулю, застрявшую аккурат между плечом и грудной мышцей, – не иначе, как на излёте…
… и не долго думая, выковыриваю её ножом.
– Действительно ёбнутый, – вздыхает Санька, забирая нож, – да ты никак башкой ударился? Ясненько… пошли-ка, брат, до врачей…
– Давненько я здесь не был, – проговариваю вслух, озираясь в госпитальной палатке, пока Санька помогает мне раздеваться.
– … ножом? – слышу голос Оттона Марковича за ширмой, и приглушённый смешок, – Действительно – братья!
– И вы туда же, – укоризненно говорит Санька, – Вот с чего у меня такая репутацию?
– Действительно, – Оттон Маркович вроде как и соглашается, но явно с подвохом…
– Здравствуйте, молодой человек… или лучше – господин офицер?
– Здравствуйте. Да без разницы.
– Надо же, – будто бы даже приятно удивляется медикус, – ну-с… Рану придётся почистить. Потерпите или морфия вколоть?
– Не-е… без морфия…
– Как прикажете, – соглашается он. Несколько минут он, и ассистирующая ему Ольга Александровна Баумгартнер обрабатывают раны и довольно болезненно прочищают пулевую. Боль чувствую, но отстранённо, и потому спокойно веду беседу, рассказывая о воздушном бое. Из первых, так сказать, рук.
– Вы бы, голубчик, остались на ночь у нас? – предлагает Оттон Маркович, – Мало ли, может залихорадит!
– Ну…
– Оставайся! – вмешивается брат, – Здесь хоть спокойно выспишься!
– Заодно и отужинаете с нами, – тоном коварной соблазнительницы предлагает Ольга Александровна.
– Ну… эх, ладно! Соблазнительница коварная!
– А-а! – вскочив на койке, нашариваю висящую в изголовье кровати кобуру «Маузера», и с дикими глазами выцеливая…
– В чём дело, голубчик?! – заскочивший в палату Эбергарт несколько нетрезв и изрядно встревожен, даже песне свалилось с переносья, удержавшись только на цепочке.
– Никак кошмар? – тоном опытного психиатра поинтересовался вошедший следом Чистович, што-то спешно дожёвывая и утирая рот салфеткой.
– А? Он самый… – никак не могу придти в себя, сердце до сих пор колотится…
– Ничего голубчик, – зажурчала профессионально поставленная речь, – вчерашнее событие не могло не сказаться…
– Да причём тут это?! Мне приснилось, што Фира замуж выходит, и не за меня!
После завтрака меня выписали, найдя состояние сносным.
– Вы уж, голубчик, поберегитесь, – попросил на прощание Оттон Маркович, – раны у вас из тех, что с одинаковым успехом могут как зажить за неделю, оставив незначительные шрамы, так и воспалиться, уложив вас на койку на долгие недели.
– Постараюсь, – отвечаю с некоторой неуверенностью, на што медик только вздыхает, скорбно поджав губы.
Раскланявшись с Гучковым, сажусь в присланное авто, и Чортушко, вопреки своему обыкновению, весьма деликатно доставляет меня на аэродром. Рассказав ещё раз подробности боя, падения и своих впечатлений, даю разрешение на полёты.
– Но! – подняв палец, разом затыкаю оглушительный рёв, – без какой-либо нагрузки! Это ясно!
– Прослежу, – обещает брат, обведя взглядом курсантов, и через несколько минут начинается подготовка к психической атаке. Проводив взглядом поочерёдно взлетевших курсантов, я сел разбираться с документацией. Не люблю… но надо!