Чтение онлайн

Ее покои во дворце Конде заполнились встревоженными гугенотами — мужчинами и женщинами. У постели Жанны находились лучшие врачи страны, но они не могли понять странную природу болезни. Катрин прислала своих докторов. «Умоляю вас, — сказала королева-мать — не жалейте усилий, чтобы спасти жизнь королевы Наварры. Будет ужасно, если она умрет сейчас, когда подготовка к бракосочетанию идет полным ходом в столь дружественной обстановке».

Жанна попросила привести к ней Колиньи. Ее сознание затуманилось, но она чувствовала, что должна многое сказать ему. Она знала, что Колиньи и делу гугенотов угрожает серьезная опасность. Она помнила, что ее сын подслушал нечто важное в галерее Байонна, но подробности ускользали из ее слабеющей памяти.

Она знала, что умирает.

— Ваши молитвы не помогут мне. Я покоряюсь священной воле Господа, принимая любую беду как наказание Любящего Отца. Я никогда не боялась смерти. Я сожалею лишь о том, что вынуждена оставить моих детей одних. Они еще юны и не способны защититься от многих опасностей.

Жанна попросила их перестать плакать.

— Стоит ли делать это? — спросила она. — Вы видели, какими горестными были мои последние годы. Господь сжалился надо мной; теперь он зовет меня к себе, к радостям неземной жизни.

Она хотела, чтобы смерть поскорее избавила ее от телесных страданий. Но она думала о детях: о сыне Генрихе, нуждавшемся в руководстве, о дорогой Катрин, которая была так мала. Что станется с ними?

Катрин должна вернуться в Беарн. Жанна настаивала на этом.

— Пожалуйста, пожалуйста, — кричала она в те мгновения, когда сознание полностью возвращалось к ней, — отправьте мою маленькую дочь домой… подальше от этого развратного двора.

Она заговорила о скором браке сына; Катрин, стоявшая у ее кровати, сказала:

— Отдохните, моя дорогая наваррская сестра. Не тревожьтесь о ваших детях. Я стану для них матерью. Женитьба вашего Генриха сделает его моим сыном… я — крестная мать вашей дочери.

Катрин коснулась губами влажного лба своего врага. Она всегда ненавидела эту женщину. Теперь Жанна умирала. Королева Наваррская всегда боролась против Катрин; теперь несчастная обессилевшая женщина умирала, теряя все свои земные владения и желания.

Королева-мать торжествовала.

Принцесса Марго смотрела на печальную картину; комната мало походила на покои, где умирала королева. Здесь не было лампад, священников, не совершались католические обряды, соответствующие случаю.

Девушка поглядела на лица присутствующих; она перевела взгляд с умирающей королевы на женщину с полным бледным лицом и большими ничего не выражающими глазами; тонкая белая рука Катрин периодически вытирала слезы.

Марго вздрогнула. Смерть ужасна, но девушка боялась ее меньше, чем женщины в черном, державшейся с таким спокойствием и величественной скорбью.

— Королевы Наварры умерла! — шептали на улицах.

— Говорят, она заходила к Рене… перчаточнику королевы-матери. Люди, посещавшие ранее Рене… теряли здоровье, их зубы становились хрупкими, как стекло, быстро крошились… их кожа дряхлела… а затем они умирали.

— Королеву Наварры отравили!

Большинство парижан исповедовали католицизм и поэтому должны были видеть в королеве Наваррской врага; однако людям не хотелось думать, что ее заманили в их город, чтобы умертвить.

— Это дело рук той женщины! — бормотали на рынке, улицах, набережных. — Итальянка взялась за старое. Ведь королева Наваррская была у ее личного перчаточника.

Парижане обратили свои полные ужаса глаза в сторону окон Лувра; они шептались; презрительно плевали; особенно часто они произносили имя «Итальянка» — Катрин де Медичи. «Итальянка! Итальянка!» — шептали они. Итальянцы прославились как искусные отравители; слово «итальянец» стало синонимом слова «отравитель».

Де Гизы поспешили ко двору.

Королева Наварры умерла. Одним врагом стало меньше. Возможно, королева-мать, проявляя расположение к гугенотам, вела свою очередную коварную игру.

Марго наблюдала за тем, как Гизы въехали во двор; возглавлявший кавалькаду Генрих за время своего отсутствия похорошел еще сильнее.

Она устала сопротивляться. Скоро ее отдадут этому наваррскому дикарю. Она представила, как он ласкает ее своими грубыми руками, и тоска по Генриху де Гизу стала невыносимой.

Она встретила его как бы случайно в одном из тускло освещенных коридоров возле ее покоев.

Он остановился и посмотрел на девушку. Она попыталась отвернуться, но он быстро шагнул вперед и схватил ее; Марго внезапно вспомнила жар их поцелуев.

— Марго, — прошептал он нежным голосом, дрогнувшим от волнения.

— Генрих… меня выдают замуж… за Наваррца.

— Знаю, моя любимая, моя дорогая.

— Я не соглашусь, — всхлипнула она. — Я ненавижу его.

Он попытался утешить Марго.

— Моя дорогая, я так скучал по тебе! Желал тебя! Зачем мы мучаем друг друга?

Она покачала головой.

— Глупая гордость… — продолжил он. — Мы боремся с нашими чувствами. Марго, давай брать от жизни то, что можно. Что осталось нам.

Их обоих охватили воспоминания. Он принялся ласкать ее тело, полное желания.

— У меня никогда не было такой девушки, как ты, Марго.

— А у меня есть только ты.

— Ты помнишь ту маленькую комнату, где мы были вдвоем? Мы отправимся туда… сегодня ночью. Будем встречаться там ежедневно.

— До свадьбы еще несколько месяцев, — сказала Марго. — Кто знает, возможно, она не состоится вообще. Вдруг вспыхнет восстание, ты станешь королем и женишься на мне… как мы планировали. Ты будешь всемогущим монархом, и ничто не сможет помешать нам.

Он закрыл ей рот своими губами. У луврских стен имелись уши.

— Сегодня ночью? — повторил Генрих.

— В полночь.

— Я буду ждать… с нетерпением.

— Я тоже.

— А теперь иди, моя дорогая. Нас не должны видеть. Мы будем умнее, чем прежде.