Отморозки
Шрифт:
– Казаки! За мной! Марш!
Уже подлетая к дороге, казаки опускали пики, и с разгона влетели в стройную колонну саксонских гусар. Те смешались, разлетаясь, точно брызги от камня, брошенного в лужу, последний эскадрон кинулся наутек, остальные приняли бой в самых невыгодных условиях. Казаки набрасывались на немцев с разных сторон, свистели шашки, и гремело страшное русское 'Ура!'
Два эскадрона, шедших передовыми, попытались оторваться от противника, уходя на позиции уланского полка. Четвертый Сибирский рванулся за ними. Казаки снова взялись за пики и, настигая, кололи немцев в спины. Те пытались отбиваться саблями, но тщетно. За весь бой с обеих сторон не прозвучало и десятка выстрелов.
Наконец лес раздался, и Анненков, привстав в стременах, увидел развалины какого-то строения, к которому ползли фигурки в фельдграу и странных касках с четырехугольными навершьями. Он не успел отдать команду, как справа от него раздалось:
– Шашки вон!
И на улан обрушилась казачья лава. Спешенные уланы не умели обороняться от всадников. Будь они верхами, они еще могли бы попробовать за себя постоять, но тут...
Кто-то пытался стрелять, кто-то выставлял бесполезный штык, кто-то хватался за саблю, а большинство ударилось в бессмысленное бегство, стремясь хоть на миг продлить свою жизнь...
4
Через сорок минут все было кончено. Остатки улан и гусар согнали в кучу, а навстречу Анненкову вышел Львов. Полковник Рябинин оглядел товарища и невольно усмехнулся:
– Что, друже: лавры Рэмбо спокойно спать не дают?
Львов-Маркин недоуменно моргнул, почесал нос, и лишь потом понял. Расхохотался, снял с плеча пулемет, и стянул с головы повязку, удерживавшую потные волосы.
– А я, честно говоря, думал, что больше похож на Шварца...
– На убийцу ты похож, - хмыкнул Анненков.
– Вон сколько накрошил, даже меня в дрожь кидает...
– Ну-ну... Трындить - не мешки ворочать. Тебя в дрожь только Хиросима бросить может. И то если с Нагасаки и Токио объединится...
– Ну-ну... Веселишься?
– Радуюсь, что жив остался.
Анненков-Рябинин удовлетворенно кивнул:
– Это - да...
– Слушай, я тут вспомнил, что ты должен вывести полк из окружения, - сказал Львов.
– И краем уха слыхал, что ваш полковник погиб в сабельной атаке...
Анненков снова кивнул:
– Я видел, как его застрелил какой-то офицер. Его тут же срубили, но поздно...
– А еще я слышал, что вроде как единственный есаул в полку, который уцелел. Так, нет?
– Так, а что толку? Командовать будет войсковой старшина Инютин, так что...
– А он где?
– быстро спросил Львов.
– Что-то я его не видел.
– Да вон там, - Анненков-Рябинин махнул рукой.
– Сидит наш герой, шевельнуться не может. Его дважды штыком достали.
– Ага, - задумчиво произнес Львов.
– Так я пойду, доложусь ему?
– Иди-иди, - есаул уже шагал к своей сотне.
– Как закончишь - подходи. Надо кое-что обкашлять...
И он двинулся дальше, слегка удивляясь едва донесшимся тихим словам штабс-капитана: 'Ты даже не представляешь, как надо-то...'
Львов появился в расположении Анненковской сотни минут через двадцать пять-тридцать. Подошел к есаулу и весело спросил:
– Ну, и чего ты говорил про вашего подполковника? Подхожу я к нему, докладываюсь по форме, а он, бедолага, остыл уже...
Полковник Рябинин посмотрел на товарища, заглянул в его слишком честные глаза, а затем ухватил штабс-капитана за плечо:
– А пойдем-ка, поговорим...
– и потащил его за собой.
– Ты чего: рехнулся?
– спросил он, когда оба отошли метров на сто, и никто не мог их услышать.
– Ты нахрена это сделал?
– Что?
– Можешь кому другому баки забивать, а мне - не надо! Ты зачем Инютина актировал?!
– Я?!
– Наконечник от копья! Ты объясни внятно: на-хре-на?! А если бы кто-то увидел?
– Никто ничего не увидел, - усмехнулся Львов.
– Подумаешь, бином Ньютона: дурака, в котором и так душа еле держится, чуть-чуть подтолкнул.
– Ты в следующий раз подумай! Полезно, знаешь ли!..
– Да чего ты так кипятишься, полковник?! Ну, упокоил я какого-то Инютку, так ты ведь сам говорил...
– Нихрена я тебе не говорил! И больше такой самодеятельности не требуется!
– Да ладно тебе.
– Бл...! Офонарели в конец! Баха слушаете, Рембрандта обсуждаете, а потом режете всех вокруг! Я с вас чумею, дорогая редакция...
– Анненков-Рябинин покачал головой.
– Ну, и чем ты его приголубил?
– 'Вязальной спицей'. Вот, - и Львов-Маркин вытащил не то очень длинный стилет, не то очень короткую рапиру.
– Дай-ка взглянуть... Где ты это взял?
– Анненков с недоумением повертел оружие в руках и признался - Не видал такого. И что это такое?
– Прошу любить и жаловать: французский штык к винтовке 'Лебель', получивший у немцев прозвище 'вязальная спица'. У немца одного затрофеил...
– Штабс-капитан усмехнулся, - Он, видать, на Западном фронте эту игрушку притырил, а я - у него... Он тоньше нашего, плюс - рукоятка имеется. В семнадцатом с такими в окопы врывались...
Возвращая штык, Анненков невесело усмехнулся:
– Всегда опасался вашего брата, образованных да начитанных. Хрен поймешь, чего от вас ждать...
Львов рассмеялся.
– Ладно, раз ты такой образованный, излагай: чем это наступление кончится?
– Ну, Вильнюс потеряем, Минск - тоже... кажется...
– Та-а-ак...
– Анненков задумался.
– Сколько у тебя штыков?
– Перед боем было человек триста, сейчас, надо полагать, меньше...
– Замечательно. У меня перед боем было восемьсот тридцать два человека. Сейчас тоже меньше.