Отцы
Шрифт:
Самолет венгерской авиакомпании «Малев» совершил посадку. Подкатили трап.
Группа встречающих двинулась к самолету. Девушки несли цветы.
С трапа спускались гости.
Когда осталось метров десять, обе группы заулыбались и раскрыли объятия. Среди встречающих был Новиков.
Потом он кому-то звонил из будки телефона-автомата.
Уже в своем кабинете крупного строительного треста разговаривал с кем-то по телефону и слушал только, и молчал, и расхаживал с телефонной трубкой вокруг стола.
В пустом зале сидела небольшая группа. И среди них — Новиков.
На сцену вышел человек с быстрыми глазками и очень проворный. Другой, очень похожий на него, сел за рояль и ударил по клавишам. Первый встрепенулся, напрягся и запел:
— Ррабочий паррень в ррабочей кепке…
Новиков брезгливо усмехался.
Днем Новиков обедал с приятелем. Сидели за отдельным столиком. Приятель быстро набрался и теперь тыкал вилкой в заливную рыбу и говорил, говорил банальные истины, слушать которые было тяжело и тошно, но и остановить этот поток не было возможности. Новиков слушал его рассеянно, обед был испорчен, и, собственно говоря, досиживали.
— Ты пойми меня правильно, — говорил приятель. — Я не жалуюсь. Сам терпеть не могу, когда ноют и ноют. Плохо?! Иди — повесься!.. Только не ной!.. Ненавижу!
Новиков налил себе боржома, сделал несколько глотков.
— Ненавижу! — повторил приятель.
— Ты только не суетись, пары не выпускай напрасно. Я вот посмотрел на тебя сегодня на совещании: сидишь, молчишь — тихо, скромно.
Он знал, что это заденет его собеседника, и хотел его задеть.
— Не все такие… боевые… — нашел слово собеседник. — Как ты.
— Не все, — легко подтвердил Новиков. — Но у тебя своя жизненная программа, ей и соответствуй.
Собеседник усмехнулся — он был несогласен.
— Ты боржом? — в его голосе слышался упрек.
— Есть еще дела. Да и тебе пора этот краник закрывать.
— Ты тоже?
— Если тебе уже говорили, значит, я — тоже. Ты какой парень был? Какой? Сколько планов! Возможностей! Живи — не хочу! А сейчас распустился, неудачника из себя корчишь, как подросток, ищешь виноватых, стыдно смотреть. А виноват ты сам: жизнь какая есть, такая есть. Ей прямо в глаза надо смотреть.
Собеседник слушал Новикова и смотрел на него с каким-то сожалением, как смотрят иногда взрослые на детей.
— Не все такие мужественные, Володя, как ты. Не у всех хватает сил смотреть жизни в глаза.
Новиков расслышал иронию.
— Я понимаю твою иронию, — сказал он спокойно, — но пойми и других, которые работают, каково им слушать тоску и печаль, рассуждения о жизни.
— Которые дело делают, — поправил приятель.
— Называй, как хочешь, что меняется? Она одна — жизнь! Твоя! Хочешь — сам ее проживи, будешь думать — тебя используют, и не заметишь ради кого-то или чего-то.
— Ты — мудрый.
— Сил не хватает — поменяй. Придумай чего-нибудь. Тебе будет хорошо. И людям лучше. — И позволил себе улыбнуться.
Собеседник тоже улыбнулся, разговор начинал его занимать.
— А ты думаешь, Володя, в нашей жизни главное — плечом давить? Главное — состояться любым способом?
— Не думаю. Не только плечом.
— Я люблю свою работу, но приходится иногда… иногда… делать вещи глупей себя. Понимаешь, я не самый умный, к счастью. Для кого же я их делаю? Получается, ГЭС построена, а работает одна турбина. Я ж хочу на полную мощность работать. И не за деньги…
— Хоти. Работай, — отрезал Новиков: это словоизлияние раздражало его. — Что ты анализируешь все, как мамкин сын? Возраст не тот. Пора уже не мечтать и не рассуждать, а жить и действовать, успели ведь «сорок тысяч всяких книжек прочитать»? Или как?
— Все сложно.
Новиков откровенно засмеялся. Он хотел как-то помочь, но от этого бесцельного, беспомощного, бесперспективного, бессмысленного разговора устал, физически устал.
— Брось! Про сложности трусы и лентяи рассуждают. Работать не хотят… Ты — не такой. Все даже очень просто, каждый должен отвечать за свое место, соответствовать, как ты говоришь, а боишься или не справляешься — отойди в сторону, не мешай другим, руби по себе сук!.. У нас самый возраст, и время сейчас такое, жизнь брать за рога. Кое-что мы напахали, теперь надо жать…
— А чье жнешь? Новиков глянул ему в глаза.
— Свое. А ты как считаешь?
— И я думаю, что свое.
— А я уж решил, что ты хотел меня обидеть, — пошутил Новиков и встал. — Пошли?
— Я не тороплюсь.
— Ладно, — Новиков улыбнулся, похлопал приятеля по плечу, положил купюру на стол. — Только не перегибай.
— Конечно, — приятель улыбнулся на купюру и тоже похлопал Новикова по плечу. — Ты тоже веди себя хорошо, не нарушай правила уличного движения.
— Не злись. Не так все страшно!
— Конечно. Только надоело. Поеду к брату в Тулу, проветрюсь…
— Когда ты думаешь ехать?
— Одно дело кончу и через неделю.
— Комната у тебя остается?
— Комната?.. Остается. Тебе ключ нужен?
— Да.
— Дам. Только книги чтоб не лапал никто.
— Не беспокойся.
— Я за тебя не беспокоюсь. Позвонишь тогда в понедельник, с утра и договоримся.
— Добро.
— Это… девочка, которую я видел? Таня?
— Имеет значение?
— А как же — комната моя и книги мои.
— Ты — принципиальный?
— Да, как ни странно. — И взял со стола купюру и повертел в руках.
— Та, — сказал Новиков, чтоб прекратить разговор.
— Таня, — сказал приятель. — Хорошая девочка. Зачем она тебе? Она идеалистка.
— А зачем мне материалистка?
— Ах, да, ты — хозяин жизни. Вот видишь, и я тебе пригодился.
— Пригодился, старик, спасибо.
Оба поулыбались друг другу, пожали друг другу руки.
— Пока.
— Пока.
— Будь здоров!