Чтение онлайн

Нагнули головы. Помолчали.

Дронов снова протянул руку, снова вылил водку в землю из третьей чашки.

— Ты водку все же не выливай на землю, хоть крови и пролили много, а этим сейчас не исправишь. Не переводи продукт, не надо. Лучше мы за них выпьем… Вижу, широко ты живешь, душевно.

— А чего же?

— Я на прошлые праздники разговорился было тоже, а потом чуть не подрался. А добро не переводи больше.

— Чашку убрать, чтоб не маячила, — сказал Дронов.

— Брось туда.

— Сейчас мы ее. — Дронов сунул руку в мешок, пошарил, вытащил обрез.

— Друг покосился. Сел. Достал «Беломор».

Дронов достал патроны. Разложил.

Друг зажег спичку, прикурил.

— Приспичило тебе?

— Будь здоров.

Друг взял обрез, осмотрел. Провел ногтем по спиленному стволу.

— Короткий. На сто метров и клопа не убьет.

— Мне на десять хватит.

— Можешь. Стволы-то не разнесет?.. Да нет, ничего. Сам делал?

— Сам.

— Знаешь, какая статья?

— Не думал.

— Вижу, гуляешь.

Друг швырнул в сторону обрез, затянулся папироской, уставился на луга за рекой.

— Дерьмовая это игрушка. Я после войны видеть эту дурость не могу. Тебе не надоело воевать?

— Надоело, — сказал Дронов, — вот так. Я уж думал, никогда не придется!.. Но на роду, видать, у меня написано.

Помолчали.

— Перебиться не сможешь?

— Все время на это надеялся. Не люблю я скандалов. Криков не люблю. Мне лучше промолчать лишний раз, с меня не станет. Вот и пользуются. «Дай рубль». На. «Снимай рубашку». Возьми, не будем ссориться. «Давай штаны». Бери. «Пусть жена придет полы помоет». Иди, жена. Садятся на голову. Хорошо, сиди, шея крепкая. «Пляши!» Чего ж не поплясать! «Кричи: «Ура! Ура! Самый счастливый человек на свете!» — оно так и есть. «Сбривай усы!» А пошел-ка ты к матери!.. Так получается!

Друг помолчал. Подумал. Растер окурок.

— Надоело, значит, дерьмо глотать, решил выплюнуть?! Пойдем попробуем.

Он поднялся, захватив чашку, отошел на несколько шагов.

— Готов?

— Кидай.

Чашка взлетела по дуге. Долго-долго падала.

Дронов поднял обрез и опустил — не мог!

Друг сходил за чашкой. Поднял. Стоял, ждал.

— Ну как?

— Кидай!

— Смотри не промахнись, мне еще за картошкой ехать.

— Я аккуратно.

Чашка взлетела. Ударил выстрел. Другой. Чашка благополучно приземлилась.

Дронов перезаряжал.

— Дай стволы гляну, — сказал друг.

— Осторожней, заряжено.

— Боязливый ты стал, — усмехнулся друг. Осмотрел стволы. — Нормально.

Снова взлетела чашка. Ахнули выстрелы. Снова мимо.

— Охотник ты хороший.

Друг ждал. Снова закурил.

— Кидай, — сказал Дронов.

Друг снял кепку. Подбросил. Ударил выстрел. Кепка подпрыгнула в воздухе. У самой земли ее рвануло еще раз.

Друг подобрал чашку. Нагнулся над кепкой, осмотрел, натянул на голову.

— Попадешь, — сказал он. — Есть еще патроны?

— Это не твое — мое.

— Брось. — Он зарядил. Осмотрел оружие. — Кидай!

Дронов подбросил чашку.

Козлов как-то неприязненно смотрел, как она падает. Уже когда она была у земли, шевельнул рукой обрез. Посыпались осколки.

— Могу еще… Патрон остался.

Осмотрелся. Снял с головы подранную кепку, посмотрел на рваные края дыр.

— Метров двадцать… Жаканом пробьет все.

Кинул вперед кепку и опять с локтя, когда она было уже коснулась земли, ударил по ней выстрелом. Полетели клочья.

— Глаз у тебя остался, — сказал Дронов.

— Убери эту дрянь, смотреть не хочется. — И Козлов кивнул на обрез. Потом он сходил за кепкой, захватив пустую бутылку. Связал вместе и бросил в реку.

— Выпить надо, — сказал Козлов. — Противно что-то.

— Будь здоров.

— Твое здоровье.

Стали закусывать, и Козлов сказал:

— Может, еще потерпишь?

— До дна достали, — сказал Дронов. — Не меня, дочь тронули. Если она не останется, разуверится, значит, и меня не было. А хочется, чтобы осталась. Что же я, жил-жил, и как будто не было меня. Зачем же я столько всего перевидел? Перетерпел?

— Смотри, долго тебе придется коммунизм за бесплатно строить.

— Не это меня качает.

— Я тебе нужен?

— Нужен.

— Говори.

— Ты вчера удивился, что я столько подарков привез.

— Конечно, удивился. Приехал купец.

— Я сначала взял бутылку и поехал. Потом думаю, нельзя.

— Задобрить меня хотел?

— Не для тебя делал — для себя. Для себя. Хотелось, чтобы все было по-человечески. Кого смог, обошел, поговорил, предупредил.

— О чем же?

— Жизнь моя может повернуться, хочу быть спокойным, что не останутся мои одинокими. Болит у меня душа. Разрываюсь я.

Козлов лег на спину и смотрел в небо.

— Самолеты что-то не летают, им по такой погоде в самый раз… Руки у меня есть, корова…

Вечером в доме Козловых собралось много народу. С улицы было видно, как в окнах маячат люди, и слышно, как они поют: «Хотят ли русские, хотят ли русские, хотят ли русские войны?..»

Он обошел всех и с каждым обнялся, хотя здесь были люди, которых он видел первый раз в жизни и не думал больше встретить никогда, но они провели вместе эти часы, этот вечер, вместе разделили хлеб и водку, вместе пели и вместе пытались разобраться в жизни.

И они тоже восприняли это как должное.

Еще ему на прощание женщины сунули гостинцы: банку грибов, банку огурцов, кусок окорока — все было домашнее.

Они стояли на перроне, и последняя электричка уже засветилась огнями. Перрон был пуст, и в освещенных вагонах тоже никого не было видно.

Они молча обнялись, помедлили. И Дронов, не оглядываясь, вошел в вагон.

Он вошел в вагон и пошел вперед по ходу поезда, не оглядываясь на перрон, на друга, будто его уже не было и будто он, Дронов, хотел быстрее дойти до Москвы.