Чтение онлайн

Когда я вернулся в дом, вы с Белочкой с заговорщическим видом показали мне открытку и спросили, что это. Это была просто открытка. Яркая открытка, покрытая толстым слоем шершавой пластмассовой глазури.

– Что это, как ты думаешь? – спросили вы торжественно.

– Открытка, – ответил я, подозревая, конечно, какой-то подвох.

– Нет! – Голос у тебя был счастливый и звенел, как колокольчик. – Это скрипка!

– Это скрипка! – согласилась Белочка голосом не менее счастливым, чем у Вари.

И надо тебе понимать, что Белочка тогда работала генеральным директором вполне серьезной постпродакшн-компании, занимающейся компьютерной графикой для кино. И вот вы с генеральным директором взяли тонкий карандаш и принялись елозить им по шершавой пластиковой поверхности открытки. Открытка под карандашом издавала звук, похожий на пение птиц или сороковую симфонию Моцарта. Это была скрипка.

Я, возможно, слишком много внимания уделял твоим художественным талантам, но дело не в том, что у тебя к живописи был просто талант. Дело в том, что у тебя к живописи была страсть, куда более сильная, чем теперь, хоть ты и научилась с тех пор рисовать. В сущности, кроме живописи, ты ничем всерьез не занималась и ничего, кроме живописи, не любила.

Вообще-то ты была очень несамостоятельная и требовала, чтобы тебя всегда развлекали. Но когда ты рисовала или лепила, тебе никто не бывал нужен часа четыре подряд. Вообще-то ты очень не любила учиться, и даже если просто рассказать тебе, что Земля круглая или что пятью пять двадцать пять, ты выпучивала глаза и кричала:

– Нет! Не говори этого! Это учение, а я не хочу учиться!

Но учиться рисованию ты могла сколько угодно. Во всяком случае, с занятий в художественной школе ты всегда выходила последней. Все дети уже расходились, я сидел один в школьном гардеробе, а ты выскакивала из двери класса и кричала мне:

– Подожди, папа, я еще не закончила. Это я не к тебе вышла, а пописать, – бегом мчалась в туалет и обратно бегом в класс, как будто рисунок без тебя заболеет или затоскует.

Учительница в художественной школе очень тебя любила и ради одной тебя задерживалась иногда по часу. Ты тоже любила учительницу и в порыве благодарности за то, например, что она научила тебя рисовать человеческий нос, ты бывала с учительницей так откровенна, как не бывала откровенна со мной. Именно от учительницы рисования я узнал, между прочим, что давешним летом в Черногории ты охотилась у реки на лягушек и встретила на мелководье змею.

– Кажется, это была гадюка, – с ужасом сказала учительница, протягивая мне твой рисунок, изображавший змею, встреченную на мелководье.

Это точно была гадюка. Очень похожая и явно очень ядовитая. Ты добавляла еще – очень красивая.

Довольно часто в десять часов вечера, уложив тебя спать, я через час, в одиннадцать, заглядывал к тебе в комнату и обнаруживал, что ты не спишь вовсе, а разглядываешь альбом репродукций Леонардо да Винчи и старательно перерисовываешь в свой альбом остролист со знаменитого портрета Джиневры Бенчи.

– Чего это ты не спишь? – спрашивал я тебя.

– Ежевику перерисовываю. Ты видел, папа, как хорошо Леонардо нарисовал ежевику? Он очень хороший художник.

– Он действительно очень хороший художник. Только это не ежевика, а остролист. Эту девушку звали Джиневра, а остролист по-итальянски называется «ginepro». То есть девушка нарисована на фоне куста, который зовут так же, как ее.

– Это ты меня учишь? – Ты задумывалась. – Или просто так рассказываешь?

– Просто так рассказываю.

– Тогда интересно. – Ты кивала, возвращалась к перерисовыванию остролиста, и уложить тебя спать невозможно было до тех пор, пока остролист не бывал перерисован полностью.

Для лепки ты предпочитала застывающий пластилин, фигурки из которого можно запечь в духовке, так чтобы они стали пластмассовыми игрушками. Еще ты любила плавающий пластилин. Из него можно было налепить крокодилов, черепах и ящериц и взять весь этот террариум купаться с собою в ванну.

Рисовала ты, как правило, гуашью. Но однажды, кажется после очередного сеанса откровенности с учительницей в художественной школе, ты решила попробовать акварель. Вернувшись из художественной школы и наскоро поужинав, ты торжественно разложила на столе большие листы бумаги, торжественно открыла большую коробку акварельных красок и наотрез отказалась мыться и ложиться спать, пока не нарисуешь картину, изображающую королеву Осень с перелетными птицами над головой и букетом желтых листьев в руках.

– Варя, давай рисовать завтра, – предложила мама. – Там уже ванна наливается, и уже поздно.

– А учительница в художке, – ты посмотрела на маму так, словно та сморозила только что несусветную глупость, – учительница сказала, что акварель – это очень волшебная краска. Я же должна попробовать.

С этими словами ты принялась рисовать королеву Осень. И поначалу дело шло неплохо. Ты нарисовала королеве глаза и нос (благо учительница научила рисовать носы). Потом нарисовала в небе красивых перелетных птиц. Но дальше начались проблемы. Когда ты стала рисовать королеве волосы, а вокруг перелетных птиц стала рисовать синевато-серое небо, краски стали сливаться и расползаться кляксами. Чем старательнее ты пыталась поправить рисунок, тем безнадежнее смешивались краски. Ты мужественно трудилась, но победить акварель было выше твоих сил.

Наконец ты заплакала. Бросила кисть, залезла под стол и ревела оттуда:

– Я рисую красоту, а получаются кляксы. Наверное, я плохой художник, если у меня выходят кляксы вместо красоты. Это ужасная краска акварель. Это из-за нее я плохой художник.

– Давай выкинем акварель и пойдем мыться, – примирительно предложила мама.

– Ты что? – Ты даже перестала плакать и высунулась из-под стола. – Разве можно выкинуть краски? Давай, мама, пусть лучше акварель будет для тебя, а для меня будет гуашь.

Мама согласилась, надеясь затащить тебя в ванну, но ты сказала, что раз акварель – мамины краски, то, значит, мама немедленно должна нарисовать королеву Осень, а без этого идти мыться и спать никак нельзя. Мама (выпускница художественной школы, к слову сказать) решила не вступать в дискуссию и быстро нарисовала королеву Осень уверенными прерывистыми линиями. Получился довольно неплохой набросок, но ты опять зарыдала и опять полезла под стол.

– У-у-у! – завывала ты из-под стола. – Ты, мама, тоже плохой художник. У тебя получилась не девушка, а какая-то ломкоручка. Это ужасная краска. Это страшная краска. Я не знаю, почему учительница говорит, что она волшебная.