Чтение онлайн

Но очень редко, на улице, в толпе или университете, взгляд безошибочно выделял людей, которые точно не мерили новые джинсы на картонке торгового ряда. У них встречались замшевые перчатки и бежевые шарфы, блестящие браслеты и кожаные портмоне, как вот у этого залетного перца – элементы декоративные, а не функциональные.

В моей же жизни из элементов разгульного достатка раз в месяц встречалась пачка чипсов. В общем, любой человек с буржуйскими излишествами рефлекторно выделялся нами в категорию врагов народа.

Тем временем Степин-старший закончил с обворожительной частью и перешел к наказательно-показательной. Он налетел на своего брата, отвесил ему звонкую оплеуху и в порыве наигранной ярости вспомнил все клишированные призывы к самосознанию молодежи. От дедушки, который воевал не за такое будущее, до маминого слабого сердца и ее жизни от таблетки к таблетке, которую такими проступками и оборвать недолго.

Тут его брат-быдлан сделал такое виноватое лицо, стал так смущенно бормотать, как ему жаль, что я взирал на него из-за плеча, широко открыв рот. Он, запинаясь и глядя в пол, рассказывал, что просто сглупил, что такое, конечно, больше никогда, ни за что не повторится, что ему стыдно до глубины души. Губы его дрожали, голос срывался, и рыдания казались неминуемыми. Глядя на это преображение еще недавно заплевавшего здесь всё утырка, я просто, до самых своих основ, ООО-ХУ-ЕЛ. Какая все же талантливая молодежь у нас пропадает!

– Ладно, всё, забирайте его. Всё, всё, уходите. Но чтобы больше здесь его не видела, понятно? – инспектор расчувствовалась и решила предотвратить зачинавшийся поток детских слез.

Они, чуть ли не кланяясь в ноги и гремя словами благодарности, пошли на выход. Как вдруг Степин-старший обернулся и пристально всмотрелся в мое лицо.

– И ты здесь?

Я машинально оглянулся, посмотрел на стену и снова на него.

– Дааа? – от растерянности у меня получился скорее вопрос, чем утверждение.

– Вы его знаете? – инспектор тоже удивилась.

– Так это ж мой сосед, я его вот с таких знаю. Ты ж отличник, как тебя сюда вообще занесло? Мама-то тут уже твоя? Ой, как она расстроится…

– Она еще не приехала.

– Так давайте я его заберу!

– Вообще, так не положено…

– Ой, да бросьте, я ж его чуть ли не с пеленок нянчу! Вы знаете, он, когда малым был, то со двора иногда к нам забегал. А мы дверь не закрывали никогда. У нас, знаете, бабушка такая, советской закалки, они-то там дверь никогда не запирали. Ну и вот, я как-то раз на кухню захожу, а он там сидит и чай пьет. Лет пять ему было. А я его первый раз видел, представляете, как удивился. Малой, говорю, ты что тут делаешь. А он такой серьезный вообще, чай, говорит, пью. А потом, еще через год…

Громогласно и торопливо, он говорил, и говорил, и говорил, и говорил. Даже мне, чье будущее зависело от успеха его монологов, страстно хотелось, чтобы он уже наконец закончил.

– Ладно, ладно, всё, хорошо. Забирайте и его тоже.

– Ой, спасибо вам огромное. Такая вы чудесная девушка, – уже совершенно буднично резюмировал он и махнул мне рукой.

Я опасливо пошел на выход, чувствуя легкую незавершенность от того, что воздаяние правосудия пролетело мимо.

Но с каждым шагом навстречу свободе чувство тревожности растворялось, и под смеркавшимся весенним небом меня окончательно захватил фонтан жизнелюбия. Я был счастлив как никогда.

Братья, совершенно забыв о моем существовании, посмеивались у входа в УВД.

– Погоди, дай покурю. – Малой остановился и стал шарить по карманам.

– Так кури.

– Да меня мент расстрелял.

– Вечно ты. Держи.

– Хера ты там устроил, – уважительно отметил младший.

– Да ты задрал. Самому пора из такого выпутываться.

В порыве искренней благодарности я вклинился в их диалог. Любил я их в тот момент как родных и был готов до конца жизни слать им подарки на дни рождения. В то же время я не мог не отметить полное отсутствие стойкости своих изначальных убеждений.

– Спасибо тебе, – сердечно обратился я к старшему.

– Да нормально. Меня так тоже один раз достали, – вальяжно отмахнулся он. – Вдвоем были?

– Не, один еще в КПЗ. Не знаю даже, что с ними будет.

– Ночь просидит, что будет. Следователь-то сейчас хрен придет. Эх, молодёжь! – Степин- старший раздраженно почесал макушку. – Ладно. Помнишь, с кем курил?

Мой бывший сокамерник, по совместительству великий актер одного образа, уверенно кивнул.

– Пошли. Ты жди здесь, понял?

Я тоже кивнул. Но не очень уверенно.

Они зашли внутрь. Ёма с отцом тем временем вышли. Его отец сразу же ускорился в сторону дома, а Ёма подошел ко мне.

– Что отец сказал?

– Да ничего. Оплеуху дал. Вот такую, – Ёма знатно приложился по моему затылку, и очки слетели на подбородок так, что я едва успел их подхватить.

– Охуел?! – максимально грозно взревел я.

– Говорил, сука, не ори! Философ херов. Система то, Сталин это…

– Ну, виноват. Кто ж знал.

– Я знал. Говорил, не ори! – Ёма замахнулся еще раз.

– Уебу, – спокойно констатировал я, дернувшись в сторону и спрятав очки в карман.

Ёма успокоился. Знал, что я не шучу. Когда ты весишь пятьдесят килограммов, носишь толстенные очки и в основном общаешься с гопниками, гипертрофированная реакция на агрессию становится вопросом выживания. Поэтому в драку я всегда бросался с готовностью. Пускай и не за победой. Так, за реноме.

– Ты домой?

– Ждем пока, сейчас эти вернутся, – я вкратце посвятил его в происходящее.

Вскоре братья вернулись.

– Так, значит. Приносите в черных пакетах восемь полторашек пива. Парню у решетки отдадите. И на закусь что-нибудь. Все уйдут через час-два, его выпустят. Деньги-то есть?

– Найдем.

– Ну, бывайте.

Мы пошли искать спонсоров. Сходка была обнаружена у площади театра. Человек двадцать наших дворовых долго потешались над нашими злоключениями, но потом скинулись кто чем мог. В итоге, возложив на меня миссию по приношению даров неприятелю, меня буквально запнули обратно внутрь УВД, доверху нагрузив пенным.