Чтение онлайн

Я вспоминаю одного беспринципного и отвратительного издателя. Возможно, его уже нет в живых. Так вот, он имел обыкновение пользоваться моими короткими рассказами. Я не могу назвать его действия пиратством или воровством. Это лежало за пределами того и другого. Он брал сразу несколько рассказов и делал книгу. Если мной было написано эссе о зубоврачевании или по теологии либо что-нибудь в этом роде - обыкновенное эссе, вот такое (Марк Твен отмерил полдюйма на своем пальце), этот издатель бывало обязательно подправит и улучшит его.

Он поручал кому-нибудь другому дописать или вычеркнуть что-нибудь, как это устраивало его самого. Затем публиковалась книга под названием "Зубоврачевание по Марку Твену", которая включала то небольшое эссе и другие вещи, мне не принадлежащие. Из теологии он сооружал следующую книгу, и так далее. Я считаю это нечестным. Это оскорбление. Надеюсь, он уже умер, но я не убивал его.

Чего только не болтают о международном авторском праве. Но вернее всего было бы обращаться с ним как с недвижимостью. Это подвело бы под авторское право следующие условия. Если бы конгресс захотел утвердить закон, запрещающий людям жить дольше ста шестидесяти лет, это вызвало бы смех. Закон не коснулся бы никого. Люди оказались бы вне его юрисдикции. Продолжительность жизни применительно к авторскому праву приходит к тому же. Никакой закон не в состоянии заставить книгу жить или умереть до определенно назначенного срока.

Тотлтаун в Калифорнии был новым городом с трехтысячным населением. Там были банки, пожарная команда, каменные здания и прочие нововведения. Город жил, процветал и исчез. Сегодня никто в Калифорнии не в состоянии ступить ногой даже на останки Тотлтауна. Город вымер. Лондон продолжает существовать. Билл Смит - автор книги, которую будут читать год-другой, недвижимость Тотлтауна. Вильям Шекспир, которого читают все, недвижимость, принадлежащая Лондону. Так пусть же Билл Смит вместе с ныне покойным мистером Шекспиром осуществляют такой же полный контроль над своим авторским правом, как над собственной недвижимостью: проигрывают его в карты, пропивают, приносят в дар церкви. Пускай их наследники и правопреемники поступают с ним точно так же.

Время от времени я еду в Вашингтон, чтобы позаседать в палате и довести эту точку зрения до конгресса. Тот вооружается аргументами против международного авторского права, стоит представить его в готовом виде. Конгресс не слишком силен. Однажды я изложил свое заключение одному из сенаторов.

Он сказал: "Предположим, человек написал книгу, которая будет жить вечно".

Я сказал: "Ни вы, ни я не доживем до такого, однако предположим. Что же из этого?"

Он сказал: "Я хочу защитить человечество от наследников и правопреемников подобного автора, которые постараются работать под прикрытием вашей теории".

Я сказал: "Вы полагаете, что люди утратят чувство коммерции? Книга, которая проживет века, не может распространяться по искусственно вздутым ценам. Все равно будут появляться как очень дорогие, так и дешевые издания".

Посмотрите, что произошло с романами Вальтера Скотта, - продолжал Марк Твен, повернувшись ко мне.
– Когда авторская лицензия защищала их, я приобретал самые дорогие издания, какие только позволяли средства, потому что они мне нравились. Одновременно издательская фирма распродавала публикации, доступные по цене даже кошке. Они распоряжались своей недвижимостью и, не будучи дураками, сообразили, что одну треть участка можно разрабатывать словно золотоносную жилу, другую - как огород, а оставшуюся - на манер мраморного карьера. Вы меня понимаете?"

Тогда я осознал, что Марк Твен был вынужден сражаться за разрешение простой проблемы - за право человека (подумать только о такой ереси!) на творения своего мозга наравне с правом на создания рук. Когда ворчат пожилые львы, молодежь лишь повизгивает. Я пропищал что-то в знак согласия, и разговор перескочил с книг вообще на его собственные.

Набравшись смелости, чувствуя за спиной поддержку нескольких сот тысяч читателей, я спросил, женился ли Том Сойер на дочери судьи Тэчера и будем ли мы иметь удовольствие услышать о Томе - уже взрослом человеке.

– Я еще не решил, - промолвил Марк Твен, вставая с места, и, набив трубку, принялся расхаживать в своих домашних туфлях по комнате. Продолжение "Тома Сойера" представляется мне в двух направлениях: в первом случае я удостоил бы его великих почестей и привел бы в конгресс, во втором - его бы повесили. Тогда и друзья и враги книги смогли бы сделать выбор.

Тут я окончательно утратил почтительность и начал открыто протестовать как против первой, так и против второй версии, поскольку, по крайней мере для меня, Том Сойер был живым человеком.

– Да, он реален, - сказал Марк Твен.
– В нем собраны воедино все мальчишки, которых я когда-то знавал и сумел припомнить. Однако это было бы достойным окончанием книги.
– Затем, повернувшись кругом, продолжил: Потому что, если хорошенько подумать, ни религия, ни образование, ни воспитание не располагают действенными средствами против силы обстоятельств. Давайте перетасуем обстоятельства последующих двадцати четырех лет жизни Тома. Тогда по логике вещей в соответствии с перетасовкой он обернется либо ангелом, либо станет головорезом.

– Вы верите этому?

– Я так думаю. Не это ли зовется в ваших краях кисмет*?

– Да. Однако не надо выворачивать Тома наизнанку дважды и главное покажите результат. Ведь он уже не является вашей собственностью, а принадлежит нам.

Марк Твен разразился звучным, открытым смехом и начал читать диссертацию на тему о праве человека делать со своими творениями все что угодно. Поскольку это представляет интерес только для профессионалов, я милостиво опускаю ее.

Вернувшись в свое большое кресло, рассуждая при этом о правдивости и прочем подобном в литературе, Марк Твен сказал, что автобиография - это труд такого сорта, в котором писатель вопреки своей воле и страстному стремлению к противоположному представляется миру в истинном свете.

– Ваша книга о Миссисипи автобиографична, не правда ли?
– спросил я.

– Настолько близко к этому, насколько возможно ее написать автору, который работает одновременно над книгой и над собой. Однако, по-моему, в истинной автобиографии не удается рассказать правду о себе или избежать того, чтобы не произвести на читателей истинного впечатления о собственной персоне.

Однажды я проделал эксперимент: пригласил своего приятеля, человека правдивого до мелочей при любых обстоятельствах, человека, которому даже во сне не приснится, что он солгал, и уговорил написать собственную биографию ради нашего обоюдного развлечения. Он согласился. Из рукописи мог бы получиться внушительный том в одну восьмую листа. Но каким бы благонамеренным и честным человеком ни был автор во всех мельчайших подробностях своей жизни, о которых мне было известно, на бумаге он оказался чудовищным лжецом. Ему не оставалось делать ничего другого. Иначе он не написал бы ничего.