От колес

Сильно воняло навозом и конской мочой. Взлохмаченный — соломинки в волосах — молодой человек лишь моргал глазами, лежа между двумя бородатыми казаками. Те были удивлены не менее, еще бы, ведь сверху продолжал покачиваться конец оборвавшейся веревки. Петля же так и осталась на шее молодого армянина.

— Веревка… Дрянь! — сплюнул рыжеволосый казачина.

— У меня хорошая припасена, — подал голос безусый еще казачок, наблюдавший сцену казни издали.

— Два раза не вешают, — угрюмо возразил другой добровольный палач, с длиннющими черными усами.

— Грех, грех, — донеслось со стороны дверей конюшни. Хуторские, с полдюжины, собрались поглазеть…

— Пустое, мы — вешали, — возразил рыжий, — неси, Ванька, веревку!

— Вот вы и вешайте, а я грех на душу не возьму! — стоял на своем чернобровый.

— Так это ж разбойник, душегуб!

— Ну да…

— Вешать разбойника — не грех?

— Нет, — чернявый отвечал неохотно, угрюмо.

— А второй раз в петлю — грех?

— Не обычай!

— Во — веревка! — казачок тут как тут, подсуетился.

— Ну, лезь, Вань, твое дело — молодое! — на лице рыжеволосого — ни тени улыбки.

— Что, хочешь жить, разбойничья морда? — спросил Ваня насмешливо, заладив новую петлю.

— Хочу, — кивнул тот, одно слово — и уж понятно, не русский — акцент.

— А не будешь! — хихикнул казачок.

— Хоть первую петлю бы снял, — буркнул черноволосый, отходя подальше.

— Подтяни, Вань, вот так, отпускай! — скомандовал рыжий.

Что может сделать человек, если его руки завязаны за спиной, а на шею надета петля?! Рывок всем телом вверх, завертел головой — шея извивается сама собой, уж и не человек ты, а змея, еще ногами как будто прыгаешь… Удар оземь!

— Выскочил… — рыжебородый почесал в затылке, — Второй раз из петли?

— Мож… Заговоренный? — шепнул Ваня, неожиданно струхнувший.

— Говорю же, второй раз не вешают, коли сразу не получилось — знать на то воля Божья! — чернявый перекрестился.

— А может, нечистый за него?

— Понятное дело…

— Так позовем батюшку!

— Не придет, он же, — рыжий кивнул на разбойника, — крест носит, а от покаяния отказался.

— Придет, придет батюшка, — чернобородый почему-то был уверен, — сбегай, Ваня, скажи все, как есть!

Поп явился минут через десять. Солидный такой батюшка, в теле, вот только бороденка подвела — куцая. Долго смотрел на обрывки веревки, качал головой, да крестился-молился. Попробовал поднести крест к губам неудавшегося висельника, тот оттолкнул поповскую ручку.

— Святой водицей, святой водицей бы его… Окропить! — не выдержал Ваня.

— И веревку! — донеслось из дверей, там уже столпились хуторские.

Батюшка возражать не стал, окропил услужливо поднесенную свежую веревку, не забыв попробовать ее на прочность. Кивнул головой — мол, эта выдержит! А после, видать, на всякий случай, окропил и шею разбойника.

— Грех-то какой, в третий раз вешать! — донесся из-за дверей голос, на этот раз женский. Хуторские шумели, спорили.

— Душегуба вешать — не грех! — рявкнул чернобородый, за дверьми стихли.

— Аминь! — пробасил поп.

На этот раз веревку готовили долго, тщательно завязывая узлы. Вот уже и на шее затянули, разбойничье тело, отчаянно извивающееся, приподнято, веревка в натяжку. И-раз! Рыжебородый, для верности, уцепился за ноги казнимого, повиснув на нем. Теперь не подергается! Мгновение — и раздался громкий хруст. Все переменилось — теперь на коричневой от навоза соломе лежал казак, на нем — разбойник, обмотанный веревками, а поверх — щепки да куски обломившейся потолочной балки… Поп даже креститься перестал, рот разинувши!

— Кому смерть от колес уготована, тому петля не страшна, — чуть визгливый, пробирающий изнутри — как железом по стеклу — голос донесся со стороны дверей. Казаки невольно повернулись — в просвете темнел силуэт невысокого мужчины — вся одежда застегнута — это летом-то, волосы торчком, клюка в руке.

— Никак, колдун? — сразу догадался рыжий.

— Он самый, — неожиданно тихим голосом подтвердил батюшка, тут же спохватившись, забасил, — изыди, Сатана!

Можно было и не стараться, мгновение — и колдуна как не было. В дверях — только любопытные хари хуторских. Казаки переглянулись.

— Больше вешать не будем, — сказал чернобородый, и на этот раз ему никто не возразил.

Разбойника погнали до ближайшего городка, там сдали жандармам. А вечером, уже причастившись водочкой, долго обсуждали слова деревенского колдуна.

— Что за колеса?

— Может, под телегу попадет? — предположил Ваня, что вызвало лишь смех, — А что, вот Матрена, дура, на ярмарке на дерьме поскользнулась, да под груженый воз…

Что же до разбойника, то тот, договорясь с другим арестантом, назвался его именем. И через пару дней оказался на свободе…

Июль, Тифлис — духота, все плывет… Хотя под вечер можно и выбраться по делам!

«Хорошо, когда у тебя есть дом, любящая жена, всеобщее уважение… Но разве такая жизнь — не конец революционера?» — размышлял Симон Аршакович, проверяя колеса велосипеда, — «Пожалуй, заднее приспущено, надо бы подкачать.».