Чтение онлайн

Заметив мое движение, он успокаивающе поднял руки.

— Хорошо, не ваша. Наша. Но идею-то вы подали. Тут, впрочем, загвоздка. Стабильность сама по себе не возникает, она формируется как результат воздействия могучей, уверенной в себе, легитимной, если хотите, силы. А откуда ее, скажем, взять при нашем-то народе, склонном к повальному пьянству, обману государства и анекдотам? Альтернатива у власти простая, обозначенная еще Михаилом Евграфовичем Салтыковым-Щедриным: либо злодейство учинить, либо чижика съесть. И что прикажете делать, если правители наши с 1953 года злодейств больше не учиняют?

Что-что, а в чужую (мою) логику он влез, как мышка в норку. Даже лексику мне близкую подбирал. И «впрочем» свое дурацкое бросил. Что я мог ему ответить, если я все это сам продумал и изложил?

— Так что вот, Василий Михайлович: сами же вы вчера на лекции о вере рассуждали как о единственной подлинной силе в истории человечества. Как это у вас…

Он вытащил из своей папки стопку листов, отделил один с текстом, в котором несколько строк было помечено желтым маркером, и прочитал почти с выражением: «Вера, вызывающая готовность жертвовать не колеблясь временем, удобствами жизни, привязанностью людей, даже жизнью, есть безразлично двигатель лжи, прогресса и реакции. Без нее прогресс невозможен, потому что невозможна никакая энергетическая самоотверженная деятельность».

— Но это не я…

Сергей Сергеевич поднял правую руку, как будто подавая мне какой-то знак, но затем просто снял свои драгоценные очки и аккуратно положил их перед собой почти в самый центр стола.

— Что вы, Василий Михайлович, как школьник в кабинете, скажем, завуча. Я… не я… Давайте на секунду представим, что «Молитва Иуды» содержит настоящую, невыдуманную тайну. Что она дает новую силу ее обладателю. Не сможет ли эта новая сила подвигнуть общество на процесс очищения от скверны двадцатого века? Если моральный авторитет власти позволит обойтись без грубой силы, не будет ли это нашим и вашим вкладом в развитие страны, в ее благоприятное развитие?

— А я совсем не уверен, что это развитие будет благоприятным, если власть получит еще один инструмент собственной легитимации. Зачем ей тогда нужны будут оппозиция, свободная пресса и другие инструменты гражданского общества?

— А кому они сейчас нужны? Вы что, не знаете результатов социологических опросов? И последних выборов? Наше население во все века требовало только одного, точнее, трех последовательных действий власти:

а) чтобы власть его, население, кормила. Или делала вид, что кормит;

б) чтобы власть рассказывала населению, какое оно великое, могучее, обширное и непобедимое;

в) чтобы власть наказывала население отечески, то есть била не всех крадущих и не до смерти.

И зачем ему, населению, разделение властей? К кому при этом разделении все эти пожелания направлять, кого заступником выбирать? Это власти у нас в стране всегда чего-то надо было: приказы создавать, потом их на коллегии менять, на министерства, на комиссариаты, снова на министерства… И только сейчас власти и нужны разделение властей и свобода прессы. И будут еще нужны. Пока. А население три века сидит на заднице и ждет, когда ему сделают сначала как в Голландии, потом как в Германии, Англии, США или Японии. Это наша национальная идея в ее историческом развитии. Нет? Не так?

Я пожал плечами.

В Ну так почему вы считаете благом то, от чего население наше локтями и коленками отпихивается? Дайте истории сделать свое дело. Полицейское государство — так полицейское. Все западные демократии через него проходили, если их угораздило в революцию вляпаться. Вы же знаете, не было в Швейцарии со Швецией диктатуры, так там и революции не было. А у нас была, и не одна. Ну так и помогите подтолкнуть страну по пути, которого все равно не избежать.

— Но при чем тут тайное знание?

— Вера нужна. Вера — лучший инструмент власти. Представьте резкий скачок религиозности в обществе. Причем нашей религиозности. Православной. Вот вам и основа единения власти и народа. Причем, заметьте, почва уже давно готова. Народ жаждет веры. Но… «вера без дел мертва есть». Сами знаете. Чудо нужно.

Я смотрел на Сергея Сергеевича и поражался, с каким спокойствием, с какой отстраненностью он все это говорил. Ни голоса он не повысил, ни глаз не поднял от своих бумажек. Слова его выскакивали одно за другим в ритме теннисных мячиков, выстреливаемых специальной машинкой для тренировок. Он сидел почти неподвижно, лишь снял очки и тщательно протер стекла. Потом взглянул на меня и лихо (как саблей махнул) водрузил очки на нос, что бы это слово ни значило. «Теряем время» — вот что говорил весь его вид, да и все только что выпущенные очередью слова.

Я сдался. Боже мой, я понимал, что он загоняет меня в ловушку моих мыслей, моих слов, но сил сопротивляться не было. Я обещал ему рассказать все, что узнаю о поэме. Обещал проинформировать о действиях Куарда. В конце концов, что такое информация? «Свобода поступка при выборе сообщения».

Свихнувшиеся шпионы гоняются за призраком. Попутного ветра. Но раз ты вытащил на свет дурацкое заявление с дурацким обвинением, раз ты решил помахать передо мной кнутом и протянуть пряник, я с тобой сыграю в игру, возьму визитную карточку с номером телефона. Я расскажу тебе (может быть) то, что ты хочешь услышать, но не более того. А сейчас пойду мыть руки. Терпеть не могу пожимать толстые, потные ладони. Где тут туалет, в котором находят компьютеры?

Отдел рукописей в «Безымянке» по субботам работает до пяти, так что на пару часов я еще мог рассчитывать, если нигде не буду задерживаться и перекушу на ходу, скажем, парой пирожков и соком из пакета. Но спешил я напрасно. В библиотеке нашел лишь чрезвычайно расстроенную Нину, но не бумаги Романыча. Сердито и виновато Нина сказала, что пап- ку у нее забрали, да еще пообещали влепить выговор за самовольство. Больше помогать она не может. Ну ладно, мне есть чем заняться дома.

Дома, кстати, было что-то не так. Нет, замки целы и закрыты, вещи никто не разбрасывал и книжки на место не поставил. Но такое было ощущение, когда вошел, как будто недавно в квартире курили. После заката моей семейной жизни за Швейцарские Альпы никто в этой квартире не курил — ни гости мои, ни гостьи. Всех выгонял на лестницу: ироничных, нежных, добродушных, строгих — всех. А тут у самой двери подумал об Алене и сигарете. Но нет. Никаких следов: ни в комнатах, ни на кухне, ни в мусорном ведре (его, кстати, пора бы вынести).