Чтение онлайн

Отныне — так люди утешали себя — евреи знали своё место, у них больше не было политических прав, они не могли заниматься определёнными профессиями (или только в виде исключения), им не дозволялось вступать в брак с немцами нееврейского происхождения или соединяться с ними в любви; ну ладно, всё это заходило очень далеко, но в сравнении со всем позитивным, что принёс Гитлер — полной занятостью населения, перевооружением, триумфам настойчивости его внешней политики, пробудившемуся вновь чувству национального самосознания — в сравнении со всем этим можно было это принять.

Это принятие, которое в конце концов привело к принятию всё более ужасных вещей, является тем, что можно назвать виной немцев в отношении гитлеровского преследования евреев. При этом всё же следует признать в оправдание немцев, что после ликвидации всей демократической политической жизни у них не было больше никаких средств проявить на деле своё недовольство и политически настоять на своём.

Можно было лишь в одиночку противостоять последствиям гитлеровских законов о евреях. Вступить в брак с евреем в Германии было больше невозможно, поскольку не нашлось бы никакого бюро записи актов гражданского состояния, которое бы зарегистрировало брак. Но можно было ещё жить вместе с евреем, чем рисковали штрафом, а позже, когда наступило собственно преследование, прятать евреев или помогать им с отъездом, или быть им полезными каким-то другим, индивидуальным способом. Это тоже происходило — не в миллионах случаев, но всё же пожалуй тысячи раз. Всё же нельзя было больше, даже если и было желание, бороться против таких составных частей гитлеровского руководства государством, как его антисемитские меры, в той форме, какая обещала бы успех.

Несмотря на это, антисемитизм Гитлера оставался главным признаком при размежевании между лояльными приверженцами фюрера, к которым в тридцатые годы принадлежало большинство немецкого народа, и все ещё вовсе не незначительным меньшинством «антис», людей, которые при встрече поносили Гитлера и ещё более его партию, желали всему Третьему Рейху провалиться к дьяволу и верили, что они должны оставаться верными своим старым убеждениям, хотя они не отваживались больше выражать их открыто и естественно, не могли больше собираться на политические встречи и проводить их.

Было довольно много «антис», которые позже, после падения Гитлера, охотно причисляли себя к «внутренней эмиграции» или даже к «сопротивлению». Я полагаю, что с обоими этими словами следует быть весьма осторожным.

Сопротивление существовало только в очень ограниченных кругах и только на определенной время, и только в тех кругах, которые одновременно сотрудничали с аппаратом режима, особенно в военном аппарате. Потому что иначе, как в аппарате, невозможно было оказывать какое-либо эффективное сопротивление. Сопротивление, как его например оказывали части церкви или как его оказывали коммунисты, тем что они просто сохраняли каким-либо образом свое дело, должно было оставаться без практического результата, поскольку ни у церковников, ни у коммунистов не было в руках рычага, посредством которого они могли бы влиять на политику фюрерского государства. Такой рычаг был в руках собственно только у одной группы: у генералитета вермахта, особенно сухопутных войск. Поэтому в частности дважды был заговор офицеров: в 1938–1939 гг., в преддверии угрозы войны, и в 1943–1944 гг., перед лицом угрозы поражения. До воплощения в действия дошло лишь одно, знаменитая попытка покушения и государственного переворота графа Штауффенберга 20 июля 1944 года. Как известно, она провалилась, не в последнюю очередь потому, что она вовсе не поддерживалась всем руководством сухопутных войск, а только лишь меньшинством. Это меньшинство, из которого мести режима избегли лишь немногие, заслуживает высочайшего уважения. Но и оно не возымело действия.

С внутренней эмиграцией дело обстоит следующим образом. Внешняя эмиграция, естественно, существовала. Она впрочем не была совсем уж легкой, потому что тогда за пределами Германии всё ещё царил экономический кризис, и принять эмигрантов и предоставить им работу были готовы немногие страны. Но наверняка многими людьми задумывалась внутренняя эмиграция. Однако как ни странно она была невозможна. В качестве примера я назову здесь ставшего позже федеральным президентом Хайнриха Любке.

Любке раньше был политиком центра, который остался верен своим взглядам, но естественно не имел никакой возможности в какой-либо форме действовать в политике после 1933 года. Поэтому он вернулся к своей прежде полученной профессии строительного инженера, то есть к полностью аполитичной профессии. Это вполне можно назвать внутренней эмиграцией. Любке предпринял определенный социальный спуск со все же возвышенной позиции активного политика к совершенно анонимному существованию представителя среднего сословия, внутренне оставаясь верным своим прежним убеждениям. Но была ли это действительно эмиграция? Ведь и в качестве строительного инженера он должен был работать на интересы рейха, и к примеру во время войны он должен был работать над сооружением лагеря для насильственно перемещенных иностранных рабочих, что позже очень резко ставилось ему в укор. По моему мнению, несправедливо, поскольку нужно же было ему чем-то зарабатывать на жизнь. Во всяком случае, у Любке было больше права чувствовать себя внутренним эмигрантом, чем у многих «антис», которые осуществляли задуманные Геббельсом предприятия в кино или в прессе, на радио, в театре или даже в литературе.

Я ещё раз возвращаюсь к литературе, поскольку она меньше всего подвергалась регулированию. Большая часть выдающихся представителей немецкой литературы эмигрировала. Однако и в Третьем Рейхе для тех, кто имел определённый нюх на это, была отчётливо узнаваемая литература, написанная «антис» и стремившаяся уклониться от Третьего Рейха. Никогда прежде не было написано и напечатано так много не связанных ни с каким временем идиллий, воспоминаний о юности, описаний природы, как во время Третьего Рейха. Каждый, кто их читал, понимал: автор не хочет быть нацистом, он не желает сотрудничать.

В действительности однако он тем не менее сотрудничал — тем что он людям, любившим подобное, показывал: вы ведь можете это иметь и в Третьем Рейхе. Каждый, кто работал под началом Геббельса, в том числе и если он не ощущал себя очень уж антинацистом, играл в качестве какого-либо малого инструмента в оркестре Геббельса, в котором должны были играться также и идиллии, и старомодный снобизм, всё, что принадлежало к так называемой нормальности и что не противоречило прямо Третьему Рейху — как в оркестре используется и флейта-пикколо.

В заключение этой главы вопрос, который так часто дискутировался и так и не был разрешён: был ли Третий Рейх продолжением идеи Германского Рейха, или это был сход с пути? Ответ звучит просто: в нём были элементы как преемственности, так и её отсутствия, но однако в целом элементы преемственности преобладали. Гитлер перенял, как мы ещё увидим, альтернативу «Мировая держава или поражение» позднего кайзеровского рейха и Первой мировой войны, и довёл её до крайности, так что в своей внешней политике он полностью был в русле преемственности Германского Рейха, которая была на некоторое время насильственно прервана проигранной Первой мировой войной.

Иначе во внутренней политике, в реальном состоянии гитлеровского рейха. Здесь на первый взгляд кажется, что царит полное отсутствие преемственности: ни диктатура одного человека, ни методы господства при посредстве государственного террора и монополии на пропаганду, ни запрет всех политических партий всех до одной не имели предшественников в истории Германского Рейха. Удивительно лишь то, что всё это с готовностью было принято в 1933 году, как будто бы этого всё время ждали. Даже если у этого не было предшественников — не было ли это тем не менее каким-то образом подготовлено в истории рейха? Бисмарк не был диктатором, но тем не менее проводил политику «своего» рейха в начальный период почти столь же суверенно, как Гитлер в свой конечный период правления. И тем самым он осознанно или неосознанно, умышленно или неумышленно как завещание оставил своему рейху стремление к гениальной фигуре Вождя, равно как и отвращение к партиям. Во второй половине Первой мировой войны, равно как и в конечной фазе Веймарской республики и то, и это снова прорвалось — оба раза с Гинденбургом как центральной символической фигурой для тайно надеявшихся. Однако Гинденбург не выполнил связанных с ним надежд, ни во время с 1916 по 1918, ни с 1930 до 1932 года. Гитлер, казалось, в 1933 году тотчас же начал действовать, и на годы после того он даже превзошёл надежды нации. Содержанием этих надежд всегда было единство (и единение) и национальное величие — обе в качестве последней и наивысшей, почти что религиозной цели. «Ты — ничто, твой народ — всё» — этот гитлеровский девиз для большинства уже раннего национального движения, тем более для бюргеров Германского Рейха всегда был тайной путеводной нитью их политических воззрений и желаний. В этом отношении Гитлер всё же является преемником истории рейха, даже если его методы господства далеко затмили всё прежде существовавшее или опробованное.

Хотя в обществе гитлеровского рейха и преобладали определённые перемены, но в конце концов и здесь перевесила преемственность. Можно говорить о перемене в преемственности. Хотя у старых правящих слоёв была значительно отобрана политическая власть, но у них не было отобрано их общественное положение. Крупные землевладельцы оставались крупными землевладельцами, а крупные предприниматели оставались крупными предпринимателями, и интеллектуальная и культурная элита оставалась тем, чем она всегда была, постольку поскольку она не была прорежена эмиграцией. Что изменилось, так это был приток в эти правящие слои; например проникновение СС в полицию; например приём национал-социалистических преуспевающих фирм в большие хозяйственные предприятия; также преобразование больших газетных издательств с их ранее часто еврейским руководством посредством новых элементов. Общество гитлеровского времени было обществом социальных лифтов, как впрочем (в несколько ином виде) им была уже Веймарская республика и оба нынешних германских государства. Преемственность не претерпела перерыва. В преемственности осталось также то, что военные сохраняли свой престиж и свою значимость в обществе, которые они несколько утратили прежде всего во времена Веймарской республики.