Чтение онлайн

Боб Нэш потер глаза, посмотрел на свои ноги.

– Господи, вот сплетни разносятся. То, что это сделала Энн, не доказано. У нее с этими соседями была давнишняя вражда. Это Джон Дьюк, он живет на другой стороне улицы. Его дочери, постарше Энн, часто приставали к ней, дразнили ее. А один раз пригласили к себе поиграть. Не знаю, что случилось, но, когда Энн вернулась домой, они кричали, что она убила их чертову птицу. – Он засмеялся, пожал плечами. – Ну и ладно, если это сделала она, – дрянная была птица, крикливая.

– Вы считаете, что Энн настолько могла разозлиться?

– Только дурак злил Энн, – сказал он. – Она плохо это воспринимала. И давала отпор отнюдь не как юная барышня. Скорее по-мальчишечьи.

– Как вы считаете, была ли она знакома с убийцей?

Нэш взял с дивана розовую футболку, сложил ее в четыре раза, как платок.

– Раньше я считал, что нет. Теперь думаю, да. Мне кажется, она ушла с тем, кто был ей знаком.

– И это был мужчина или женщина? – спросила я.

– Значит, рассказ Джеймса Кэписи вы слышали?

Я кивнула.

– Ну, девочка скорее доверится человеку, похожему на ее маму.

«Это зависит от того, какая у нее мама», – подумала я.

– Я все-таки думаю, что это был мужчина. Не представляю, чтобы женщина сотворила такое… зверство, причем над девочкой. Говорят, у Джона Кина нет алиби. Может, он ненавидит маленьких девочек. Видел Натали целыми днями, и она ему надоела. Сначала убил другую озорницу, похожую на нее. А потом не выдержал и убил Натали.

– Такие ходят слухи? – спросила я.

– Думаю, да, отчасти.

Вдруг на пороге показалась Бетси Нэш. Глядя вниз, на свои колени, сказала:

– Боб, Адора пришла.

У меня от неожиданности засосало под ложечкой.

В комнату впорхнула мама, за ней тянулся шлейф духов, напоминающих о море. Похоже, ей здесь было комфортнее, чем госпоже Нэш. Адора обладала особым талантом – при ней всякая женщина чувствовала себя второстепенной. Бетси Нэш удалилась из гостиной, точно горничная в фильме тридцатых годов. Мама, не взглянув на меня, подошла к Бобу Нэшу.

– Боб, Бетси сказала, что у вас репортер, и я сразу поняла, что это моя дочь. Ради бога, простите. Мне очень неловко за ее вторжение.

Боб Нэш удивленно перевел взгляд с Адоры на меня:

– Это ваша дочь? Вот уж не знал.

– Понимаю. Камилла на меня не похожа.

– А почему вы мне об этом не сказали? – спросил меня Нэш.

– Я сказала вам, что родилась в Уинд-Гапе. Я же не знала, что вам может быть интересно, кто моя мать.

– Да я не сержусь, поймите меня правильно. Просто ваша мама – наш замечательный друг, – сказал он таким тоном, словно она была великодушным покровителем. – Она давала Энн уроки английского, помогала ей освоить правописание. Они были очень дружны, и Энн гордилась, что у нее взрослая подруга.

Мама села – ее юбка раскинулась по дивану, – сложила руки на коленях и посмотрела на меня, часто моргая. Она словно просила меня сохранить какую-то тайну.

– Я об этом не знала, – наконец сказала я.

Это было правдой. Я думала, что мамина скорбь по девочкам преувеличена, и не верила, что они были знакомы. А теперь меня удивляла ее скрытность. Но зачем она давала уроки Энн? Когда я училась в школе, она была в родительском совете в основном для того, чтобы общаться с другими домохозяйками, но я представить себе не могла, чтобы она вменила себе в обязанность проводить вечера с нечесаной девочкой из западного квартала. Иногда я недооценивала Адору. Возможно.

– Камилла, по-моему, тебе лучше уйти, – сказала Адора. – Я пришла сюда с дружеским визитом, а при тебе мне трудно расслабиться в последнее время.

– Я еще не закончила разговор с господином Нэшем.

– Нет, закончила. – Адора посмотрела на Нэша, ожидая его подтверждения, а он неловко улыбнулся, словно глядя на солнце.

– Может, мы поговорим в другой раз, мисс… Камилла. – У меня на бедре вдруг зажглось слово «наказывает». Я его почувствовала. Оно горело и пекло.

– Спасибо, что уделили мне время, господин Нэш. – Я быстро вышла из комнаты, не глядя на маму. Еще не дойдя до машины, я заплакала.

Как-то раз, в холодный день, когда я стояла в Чикаго на светофоре, ко мне подошел слепой, постукивая палкой. «Какие улицы здесь пересекаются?» – задал он вопрос. Я не ответила, и тогда он повернулся ко мне и спросил: «Есть здесь кто-нибудь?»

«Я здесь», – ответила я, чувствуя, что эти слова звучат на удивление успокаивающе. Когда меня охватывает паника, говорю себе вслух: «Я здесь». Ведь обычно я этого не ощущаю. Мне кажется, что если на меня подует теплый ветерок, то я исчезну навсегда – так, что и ноготка не останется. Иногда эта мысль меня утешает, иногда угнетает.

Думаю, это ощущение невесомости объясняется тем, что я так мало знаю о своем прошлом, – или, по крайней мере, так предполагали больничные психиатры. О своем отце я давно уже ничего не выясняю; при мысли о нем у меня в голове возникает обобщенный образ отца. Не могу представить себе какие-либо подробности: как он ходит в магазин за продуктами, пьет кофе по утрам, как возвращается домой, обнимает своих детей. Может быть, однажды я случайно встречу девушку, похожую на меня? В детстве я отчаянно пыталась найти явное сходство между собой и мамой – что-то общее, доказательство, что я произошла от нее. Я разглядывала маму, пока она смотрела в сторону, тайком брала фотопортреты из ее комнаты и старалась убедить себя, что у меня ее глаза. Или что какое-то сходство есть, но не в лице. Может, в линии икр или форме шеи.

Она даже никогда мне не рассказывала, как она познакомилась с Аланом. Об этом я узнала от других людей. Она не одобряла вопросов, считая их проявлением излишнего любопытства. Помню, что я была потрясена, услышав, как моя университетская подруга говорит с матерью по телефону: ее подробные рассказы и отсутствие цензуры показались мне чем-то упадническим. Она болтала всякую ерунду: о том, что она записалась на занятия и забыла – надо же, совсем забыла о том, что теперь ей надо три раза в неделю ходить на географию; причем таким довольным тоном, как малышка из детского сада, которая хвалится своим рисунком – вот посмотрите, какую я звездочку нарисовала.