Чтение онлайн

— Сначала я, остальные за мной. — Он шагнул первым.

На полу — ламинат под паркетную «елочку». Даже блестит еще, будто только что покрытый лаком. Похоже, тут давно не ходили, грязь сюда не натаскали, а пыли в море не очень-то много… Коридор себе и коридор. Следов сырости нет. Дверь в конце — наверняка незапертая, как и все двери, что попадались по пути. Вот так смотришь — и ничего такого, всё в порядке.

Они медленно двигались вперед.

Они почти дошли до двери, когда Ашот закашлялся и Данила с Маришей одновременно шагнули к нему, а отец вырвался вперед и…

Поначалу Дан даже не понял, как это случилось. Только что отец шел себе и шел, а тут ему отрезало ноги чуть ниже колен, и он упал, и завопил от боли, и захлестало алым, и забелели кости в ровно обрезанных культях…

— Отец! — Дан рванул вперед, на помощь, но на нем повисли Мариша и Ашот.

Толстяк сделал подсечку, свалив его на пол, и насел сверху. Ашот еще что-то кричал, но Дан его не слушал, не понимал ни слова, он смотрел на культи, на искаженное девичье лицо, на алую лужу, брызги…

Толстяк ударил его по липу, потом еще, и еще, и так, пока Дан не взмолился:

— Хватит!

— Мономолекулярная нить, брат.

— Что? — Дана отпустили, он поднялся вместе с Ашотом.

Отец уже не кричал.

— Что слышал. Дальше никак. На куски порежет. На уровне колен натянута, не видно ее, тонкая очень. А вдруг там еще есть?

— На уровне колен, говоришь? — Прежде чем друзья успели ему помешать, Дан метнулся к отцу, подпрыгнув повыше. Приземлившись в лужу крови, поскользнулся, едва не опрокинулся на спину — аккурат на нить, — но все же удержал равновесие. Он взглянул на толстяка: — Нет здесь больше нитей, я проверил.

*

Стрелки не обманули, привели к двери с бронзовой табличкой «ЛАБОРАТОРИЯ».

«Варяги» буквально ввалились в просторное помещение, в котором при их появлении вспыхнул свет — сработал датчик движения. Не вставая с пола, тяжело задышали — последний рывок с профессором на руках им тяжело дался. Рефлекторно выставили перед собой стволы, поводя ими из стороны в сторону. Ибо свет — это хорошо, но мало ли какой еще сюрприз им приготовила охранная система? И вроде не в кого стрелять, но осторожность не помешает.

Даниле почудилось, что где-то взвыла сирена, воображение легко дорисовало электронный таймер с обратным отсчетом времени, скоро все охватит пламя взрыва, и доставщики сгорят раньше, чем раскуроченная стальная конструкция рухнет в море, навсегда похоронив в пучине последнюю надежду человечества на спасение…

К счастью, это была всего лишь игра воображения, не более того.

Дан избегал смотреть на отца, на обрубки, в которые превратились его ноги.

— Мариша, помоги ему. Ашот, проверь тут всё.

Стены отделаны белым пластиком, потолок — аналогичный. Под ногами тоже не натуральный паркет. Ряды столов, на столах много чего — микроскопы, скальпели, еще какие-то инструменты зловещего вида, названий и назначения которых Данила не знал. Стеллажи. Сейф, к которому подведены трубки, — быть может, в них циркулирует хладагент? И еще сейф. И второй такой же — массивный, с большой ручкой-вентилем и панелью с кнопками для введения кода… Наверное, у настоящего медвежатника эти сейфы вызвали бы приступ веселья, но Данила, которого сосед Петрович обучил основам искусства взлома, не взялся бы их открывать — ладно просто не получится, а если сработает самоуничтожение того, что внутри? Дан предполагал, что в военной лаборатории должны быть специальные хранилища для образцов, но чтобы столько…

— Брат, у меня чисто. Мы тут в гордом одиночестве.

Данила кивнул. В лаборатории посторонних нет, враг не спрятался под столом, не грозит огнестрелом из-за шкафа — уже хорошо. Теперь бы только без сюрпризов, как по пути.

— Даня, любимый… — Голос Мариши дрогнул, она замолчала.

— Что там? Порядок? — Дан лукавил. О каком порядке может идти речь, если человеку отрезало ноги?..

— Даня, я не могу с этим ничего сделать, раны слишком… Потерял много крови…

Данила медленно подошел к девичьему телу отца, взял его за руку. Увидел, что губы шевелятся, голову ближе — и услышал:

— Это она…

— О чем ты говоришь, отец?

— Это и есть та самая лаборатория. Мы сумели, мы… Теперь нужно сделать самую малость. Даня, сынок, надо…

— Что надо, отец? Что нам делать, скажи?!

Но Сташев-старший уже ничего не мог сказать.

— Отец?! Отец, очнись! Батя, что с тобой?! — Последний вопрос был явно лишний. Что с профессором — и так понятно. Его носитель, девушка-зомби, посмела отойти в мир иной в пункте назначения.

Чем не ирония судьбы? Зомби погибает, не давая тем самым уничтожить всех своих сородичей по биочипам. Вполне логичный поступок, не правда ли? На душе у Дана стало тоскливо. Казалось бы, он должен был привыкнуть к тому, что появления отца в мире живых кратковременны, что смерть постоянно настигает его физические тела, но по сути профессор не погибает — сознание его уходит в сеть слизней и ждет момента, чтобы вновь присоединиться к «варягам».

Но от привычки и понимания ничуть не легче.

Данила легонько шлепнул девушку — отца? — по щеке. Никакой реакции. Пульса как не было, так и нет. Искусственное дыхание и непрямой массаж сердца не помогли. Всё.

Поднявшись с колен, он выругался:

— Зомбак меня закусай! И что теперь, а?!

Ашот стоял, скрестив руки на груди и наморщив лоб, — типа обдумывал ситуацию. Мариша попыталась прижаться к мужу со словами, что все будет хорошо, любимый, ты только не раскисай, но Дану нынче претили нежности. В данном случае смерть отца — это не просто смерть любимого человека, это крах всего, ради чего они прошли через страшные испытания.

— Ну вот что теперь делать, а?

Надо же, они добрались до той самой лаборатории, где находится вирус, способный избавить человечество от мерзких слизней. Но они не в курсе, где именно находится вирус, как его запустить в пси-сеть. Даже как он выглядит, в чем хранится — и то не знают.

— Зомбак меня закусай! — Кулаки Данилы непроизвольно сжались.

И все же отчаянное положение — еще не повод сдаваться. Это доставщик четко усвоил сначала в теории в Училище, а потом уже на практике — на Территориях. Если в безнадежной ситуации не знаешь, что предпринять, делай хоть что-нибудь — хуже, чем если вообще ничего не делать, не будет.