Чтение онлайн

– Вот, папенька, этим поленом она как огреет Агнию! И по спине два раза, и по голове попала. Мне страшно стало, я закричала и к бабе Меропье побежала. Пока тебя в окошко не увидела, так у неё и сидела.

Шибко осерчал Григорий, устроил хорошую взбучку жёнке, а про себя решил, что младшую надо к бабе Меропье пожить пристроить.

С тех пор разделилась семья надвое.

Ох, осколки вы, осколки. Не лежится вам, памяти осколки, по тихим уголкам забвения, нет, не лежится. Не успокаиваетесь, не хотите в мрак, хотите в свет, на бумагу проситесь. То скачете в хаотичном броуновском движении, о котором так много в школе говорили нам, то вдруг выстраиваетесь призрачными, как кусочки стеклянных мозаик, картинами. Бредите, тревожите, требуете, гоните прочь ночную негу, даже самый сладкий предутренний сон не может пред вами устоять. Ну что вам надо? Ну вот он, я, пишу, стараясь ухватить, как жар-птицу за перо, ваши ускользающие образы…

Да, к чему это я вспомнил, как Агния и Ася пили чай с мочёной брусникой? Не к тому ли, что Ася не любила пить слишком горячее и, наполнив стакан, всегда давала чуть приостыть.

Вот и сейчас, чай дожидался своего часа, Ася разминала в блюдце бруснику с сахаром, а на столе возвышался кулич и в деревянной плошке покоились до времени крашенные луковой шелухой яйца, только вчера ввечеру снесённые любимыми Пеструшкой, Кокушкой и Белкой.

– Куда кофта девалась, ума не приложу. Ты не видела? – Ася торопилась, но всё-таки ждала остывающий чай.

– Ой, не могу! В сундуке смотрела? – Агния никуда не спешила, но чай, напротив, любила пить ещё бурлящий, прямо с плиты. Если постоит минутку только, всё, уже остыл, не станет пить ни за что.

– Вот ишь, какая ты! Смотрела когда.

– Так ты посюда шла, а кофта посюда. Вот и Митькой звали. Разминулися вы. – Агния любила иногда пошутить над младшенькой, – Чай-то пей, давай, простыл совсем, а то опоздаш на демострасию свою. – И с удовольствием пригубила горяченный напиток, добавив в стакан щепотку колотого сахара и несколько ягодок.

– Ладно уже зубоскалить. – Ася налила чай в блюдечко с толчёной ягодой и стала прихлебывать.

– Ой ты, господи! – вдруг вскочила она, - Вот же кофта-то! А ты молчишь! – и сняла кофту с кружевными рукавами со спинки стула, на котором сидела.

Наскоро допив чай, Ася надела найденную обнову и стала вертеться у старинного, начинающего мутнеть зеркала, которое висело в красном углу, где ранее покойно горела лампадка и потемневшие святые молча глядели на домашних.

Святых Агния бережно хранила в особом сундучке и доставала теперь только на праздники. Отец (партийный) и сестрёнка (комсомолка) особо не возражали, только иногда рассказы рассказывали про то, что это пережиток тёмного прошлого и с пережитком этим надо бороться. Агния слушала внимательно, согласно кивала, прятала лики в сундучок, и до следующего праздника её никто не беспокоил.

Повертевшись немного у зеркала, Ася чмокнула сестру в щёчку, пальчиком указала на кулич и шаловливо погрозила, потом порывисто обняла Агнию: «Не сердись. А то айда со мной?»

– Ладно, запевала, беги уже, а то без тебя про паровоз споют и всё!

Ася ещё раз одёрнула кофту и устремилась к двери на ходу ухватив со стола кусочек сахарку.

Агния в спину младшей положила крестное знамение, похлопотала у печки, потом как-то по-особенному торжественно вынула из заветного сундучка святые лики, расставила на полке в красном углу, зажгла лампадку и стала тихо праздновать.

Так случилось в тот год, что совпали великий пролетарский праздник 1-го мая и великий праздник Пасхи. Так что народонаселение Руси Великой разделилось по простому принципу: кто во что веровал, тот то и праздновал, хотя многие успевали совмещать.

Церкви в Бруснятах не было. Вернее она была разрушена в порывах революционного энтузиазма. Куда подевался клир, не известно никому, а в церкви был устроен склад. Так что истово верующие вынуждены были ходить на службы за несколько километров в Баженово или Некрасово.

Агния же верила тихо, в церковь ходила крайне редко и праздники чаще всего справляла дома, наедине с молчаливыми ликами.

Добежав до главной улицы, Ася как раз успела к началу демонстрации и примкнув к первым рядам, тут же звонко затянула песню.

Разве можно из нашего далека понять радость, с которой в те призрачные годы выходили на демонстрации и стар и млад? Не было ещё страшного террора, не исчезали в ночном мраке безвинные, не летели в безответную пустоту письма, не стояли многочасовые очереди с передачами у железных ворот с зоркими стражами, зато очень свежи были в памяти людей ужасы последних царских лет, мировой и гражданской войн и бандитского беспредела.

Казалось – вот она, счастливая жизнь, о которой мечталось веками. Чуть-чуть потерпим, поднимем окончательно страну из разрухи, построим плотины и заводы и заживём! Так заживём, как в сказках живут. Успеем сами пожить и детям красивую жизнь на вечные века оставим!

И не будут гарцевать у леса всадники, поигрывая шашками, не будут стрелять вслепую по кустам.

Вот про это про всё и пела Ася. Ликовала душа и звонкий голос рвался к небу. Летел к коммуне паровоз и былинники речистые вели рассказ про красных кавалеристов, тачанка мчалась по горячей Каховке и вставал проклятьем заклеймённый мир рабов и голодных.

Демонстрация уже миновала Широкое Место и приближалась к мостику через неширокую речку, которая не только поила, но и кормила, и даже одевала. Водилась в ней разная рыба, проживали выдры и шиншиллы, встречались даже бобры. Так что мужики деревенские и рыбачили, и промышляли не только для своих надобностей, но и на продажу.

Весной разливалась река, затопляя прибрежные луга, неся плодородие, и от того на лугах этих в изобилии произрастала такая сочная да вкусная трава, что деревенские коровки, отведав её вдоволь, изобильно доились вкуснейшим молоком.

У моста через эту речку вдоль берегов её произрастали пышные кусты: и ирга, и боярышник, и дичка, и черноплодная рябина и ещё много-много чего.

Сейчас кусты эти, соскучившись за долгую зиму по весёлому солнышку, вытянули ему навстречу малюсенькие листочки и со стороны казались покрытыми нежным зелёным пухом.

Пух был весёлым и мягким, а камень, что прятался в злодейской руке затаившегося в кустах негодяя, был очень тяжёлым…

И искали глаза злодея поющую