Осколки
Шрифт:
Не приказ – удар. Пощечина, и Лаверн пытается прикрыться, чтобы скрыть унижение.
– Я сказал, раздевайся!
У ее ног разворачивается гибкое кольцо плети. Лаверн знает, следующий удар – ее.
Пальцы дрожат и не слушаются, а пуговиц так много… Смешно. От ее дорожного платья мало что осталось, но петли держат крепко. Не поддаются.
– Встань.
Не дожидаясь исполнения приказа, Даррел хватает ее за руку и больно сжимает, рывком ставит на ноги.
– Ничтожество… – шепчет ей в губы, при этом лицо его искажено такой яростью, что Лаверн цепенеет. Сегодня Даррел нетерпелив, потому не ждет, когда она справится с пуговицами сама. Его рука тянется к горлу, стискивает шерстяной ворот и с силой рвет. Бусины темных пуговиц осыпаются на ковер из мха и хвои.
Лаверн помнила россыпь их, будто кто-то опрокинул горсть черники. Рваную ткань нижней рубашки. Холод на обнаженной груди. И предвкушающий смешок одного из свиты Даррела, кажется, Лиама.
– Дай поиграть с девкой.
– Потом, – отмахнулся Даррел. – После меня. Ее на всех хватит.
Он толкнул ее на землю, навалился сверху, ладонь больно сжала грудь, а рукоять хлыста царапнула щеку.
– Отец берег тебя, не давал мне играть, – шепнул Даррел ей на ухо. – Но здесь его нет. Его вообще нет.
И не будет. Он мертв.
– Ты всего лишь грязная девка. В тебе нет магии. Нет ничего. Потраченные годы, ресурсы. Ради чего?
Если бы она знала…
– Сегодня ты станешь такой же, как и та, которая тебя родила. Шлюхой.
Неправда, мама не была такой! Она была доброй. И любила сад. В саду цвели розы и маргаритки, и яблоня родила каждый год. Мама варенье варила, а потом… Набег враждебного клана, крики, огонь, пожирающий крыши соседских домов. Вооруженные, одетые в меховые накидки мужчины. Изломанное тело отчима у плетеных из лозы ворот. Мама взмахнула рукой, и на ладони ее расцвела едва заметная тень проклятия…
Лаверн помнила ее остекленевший взгляд. И грязные следы от сапог налетчиков. Ее вывели на улицу, а дверь в дом оставили открытой. Лаверн хотела попросить, чтобы прикрыли, там ведь мама, одна… а еще нельзя топтать клумбы…
Промолчала.
И сейчас молчит, потому что боится, язык проглотила от страха. Мама не боялась, а она вот…
– Нет!
Крик оглушил, и она не сразу поняла, что кричала сама. И что тело, придавившее ее к земле, стало слишком тяжелым. Неподвижным. Ладонь, державшая хлыст, разжалась. Мир потемнел, закружил Лаверн в водовороте, в животе поселился обжигающий клубок. И горящие искры его понеслись по венам вместе с кровью.
Шаги. И псы завыли… почему?
– Что ты сделала с ним? – испуганно спросил Лиам, снимая с Лаверн неподвижное тело. – Ты убила его, дрянь…
Он замахнулся, и Ларвен зажмурилась, инстинктивно прикрывая голову. Но удара не последовало – Лиам упал замертво рядом с Даррелом. Из его правого глаза торчало древко стрелы.
Испуганно заржали кони. В ушах Лаверн противно зашумело, и она прикрыла их руками. А еще зажмурилась, словно таким образом могла выпасть из реальности, спастись от кошмара, развернувшегося вокруг. Истошно лаяли псы. Кто-то жалобно кричал и молил о помощи. А потом смолкло – все и разом. Лаверн отползла к стволу поваленной ветром сосны, прислонилась спиной и сжала края расползающегося лифа.
Глубоко вдохнула и… открыла глаза.
Собак не было. Лошади разбежались, а поляна была усеяна трупами свиты Даррела. Сам он лежал в двух шагах от Лаверн, и на лице его отпечаталась вселенская обида.
Мертв…
Лаверн произнесла это вслух, и слово ей понравилось.
– Окончательно, – согласились с ней, и она, вздрогнув, снова сжалась в комок.
Тень загородила солнце, пробивающееся через неплотную листву. Высокая. Широкоплечая. И лишь спустя несколько мгновений Лаврен поняла: человек.
Он был черноволос, смугл и совершенно незнаком. Красив? Пожалуй. Лаверн ничего не понимала в красоте, Даррел твердил, что она – уродина, в это верилось легко. А вот в то, что сам он – красавец, не очень, хотя служанки шушукались и опускали в смущении глаза, когда он появлялся на кухне. Еще когда был жив старый лорд, Лаверн застала Даррела с Вилой, горничной. Они стояли под лестницей, и Даррел хватал ее за упругий зад. Она дышала тяжело, так, будто вот-вот задохнется.
А после ее нашли мертвой в свинарнике – частично обглоданный свиньями труп. Доктор говорил о бремени сроком в два месяца.
Даррел всегда был спор на расправу.
Незнакомец рассматривал Лаверн с интересом, а потом решил, видимо, что опасности она не представляет, шагнул ближе…
И она закричала. Показалось, тьма всколыхнулась от этого крика, ошметками закружилась в неистовом танце. Этот танец заворожил темноволосого. Во всяком случае, на Лаверн он не злился.
– Тише, – ласково, но твердо приказал он, протягивая ей раскрытую ладонь. – Успокойся.
Сердце стучало часто и гулко, больно билось о грудину. Перед глазами плыло, пульсировало в висках, и пульс этот отдавался в ушах противным эхом. Лаверн обняла себя за плечи и прижалась к шершавому стволу поваленного дерева. Бежать было некуда. И бессмысленно. Все, о чем Лаверн просила небеса в тот миг: чтобы они разверзлись и выпустили смертоносные стрелы молний, которые закончили бы, наконец, ее страдания.
Она не боялась умереть. Жить она боялась больше.
Небо взирало на нее сверху и молчало. Говорил незнакомец.
– Я тебя не обижу.
Верить высшим лордам Лаверн разучилась в детстве. А в том, что темноволосый был высокородным, сомнений не оставалось. Также бесспорно он принадлежал к роду ее хозяев – об этом говорил эфес его меча. И цвета одежды – синий с серебром. Эти цвета Лаверн научилась ненавидеть.
Странно, что она никогда не видела его раньше, ведь ей доводилось бывать на приемах господ. В качестве игрушки, конечно, но и игрушки бывают наблюдательными.
Черноволосый был высок и худ. Наверное, даже чрезмерно худ. Запавшие глазницы, острые скулы, резкий уголок кадыка у ворота синего камзола. Он был молод, едва ли старше самой Лаверн. В темных гипнотических глазах плескался живой интерес. К ней.
Плохо… Интерес к кукле обычно заканчивается играми, а игры людей жестоки.
– Не бойся, – повторил он тише. И ласковее. А затем сделал еще шаг и остановился. Так заговаривают дикое животное перед тем, как отловить. Глаза в глаза, и Лаверн поймала себя на мысли, что дрожит.