Осколки
Шрифт:
Вечером того дня Мария случайно услышала звуки ссоры из подвальной лаборатории хозяина – он говорил резко и твердо, а жена его орала, срываясь на визг. А потом…
Мария не знала, что там произошло между Сверром и вороньей дочерью, а может, равнодушие и безучастность Лаверн привели к тому, что хозяин однажды сорвался.
Провидица несла чистое белье и услышала всхлипы и вялые протесты из-за двери спальни мийнэ. Когда она вошла, то застала ее обнаженной, распластанной на постели. По щекам ее текли слезы, руками она уперлась навалившемуся сверху хозяину в грудь и шептала только:
– Не надо, не надо…
Он же, не замечая ничего вокруг, даже того, что они уже в комнате не одни, повторял, как одержимый:
– Ты родишь мне сына!
Мария выронила белье и зажала рот ладонями, чтобы не закричать. От боли, бессилия и сочувствия. “Он не знает, – сказала она себе мысленно. И повторила для верности: – Не знает”. Не помогло. Не то, чтобы она хотела оправдать хозяина. В самом деле, разве она в праве судить или оправдывать того, кто владеет ею? Просто…
Лаверн было жаль. Эту острую, резкую и несчастную девочку, которую духи сделали сильнее многих, но не дали того, чего истинно желало сердце. Свободы. А теперь и радости материнства лишили… Разве это справедливо?
– Мария, – услышала она полувсхлип-полустон Лаверн – ее заметили. Взгляд хозяина, казалось, способен был испепелить на месте.
– Убирайся! – зарычал он, и Мария вздрогнула. Перевела взгляд на Лаверн – в ее глазах вместе со слезами застыла мольба. Но разве Мария могла помочь?
Она вздохнула, отвернулась и вышла. Закрыв за собой дверь, прислонилась к ней и заплакала. Слезы все текли и текли – крупные, горячие. Закушенный кулак пульсировал болью. Из-за двери слышались глухие стоны Лаверн и шумное дыхание хозяина.
Теперь она не оправится, подумалось Марии.
После того случая Лаверн практически перестала вставать с постели. Будто смирилась с собственной участью безвольной вещи и… стала вещью. Мария умоляла ее поесть, и мийнэ ела, послушно пережевывая то, что приносила ей подруга. Мария купала ее, как ребенка, расчесывала длинные серебряные волосы, одевала в тончайшее кружево на ночь – хозяин мог прийти и взять свое в любую минуту.
Он приходил. Сидел на кровати, держал Лаверн за руку и что-то тихо говорил. Мийнэ не отвечала и не смотрела на него, лишь безучастно пялилась в стену, и от вида подруги – несчастной, разбитой и совершенно сломленной, Марии хотелось рыдать. Хозяин же вставал и, сжав губы в тонкую линию, молча выходил из спальни любовницы.
Она погибает, хотелось крикнуть Марии. Пустить стрелу из ядовитых слов прямо в широкую и прямую спину.
Мария молчала. И молчала бы дальше, если бы хозяин сам не пришел к ней однажды ночью.
– Что с ней? – полуспросил-полупотребовал он, запуская пальцы в длинные цвета воронова крыла волосы. – Чего ей не хватает?!
И тогда Мария впервые за долгое время сказала правду. Вернее, правда сама вырвалась на волю, исколов гортань и язык рабыни.
– Свободы.
Слово-молния, после которого, как и во время грозы наступило короткое затишье. Зашитая в звуки смелость – Мария и не знала, что способна на подобную. И, пока эта смелость не заползла обратно, под защиту осторожности и покорной гибкости, она добавила:
– Отпустите ее, хозяин. Ее и мальчика. Иначе она умрет.
Изменилось бы что-то, если бы Мария тогда не сказала этих слов? Если бы Сверр не прислушался и не отпустил Лаверн? Удалось бы ее спасти? Или все шло к тому, чтобы мийнэ погибла?
От мысли об этом в груди нестерпимо ныло.
А еще от жары, которая упала на мир резко, накрыла его душным влажным покрывалом, и воздух сделался тяжелым. Нещадно палило солнце, выжигая молодую, сочную траву, которая покрывалась бурыми пятнами прогалин. Жужжали шмели и пчелы, торопясь собрать с цветов сладкий нектар, по вечерам путникам надоедала обильная мошкара.
Они были в дороге уже больше недели и не получили ни одной весточки от Кэлвина. С того момента, когда тот со змеиным лордом умчались на встречу со Сверром, Вольный клан не получал новостей о судьбе его предводительницы. Жива ли? Увенчалась ли миссия успехом? Или… О всяких “или” Мария старалась не думать.
Как и об магическом костре, на котором в ее пророческих снах сгорала Лаверн.
О кандалах. Ошейнике. И погасшем взгляде мийнэ.
“Сверр спасет ее”, – как заклинание, повторяла себе Мария. И имя северного лорда, которое она все еще боялась произнести вслух, внушало надежду. Он ведь спас ее, Марию.
Бордель, в котором она работала, был дорогим. Но все равно оставался борделем, а клиенты… клиенты встречались разные. Жизнь рабыни измеряется лишь золотом, и если бы тогда Сверр не купил ее, где бы Мария кончила свою? На шелковых простынях с изрезанным лицом, как Сиротка Миа? Мужчина, купивший ее время, казался таким мягким и безобидным… Или рожая нежеланного ребенка, как волоокая Мастле? А может, в сточной канаве, забитая своими же, когда красота увяла бы, и ее продали бы в бордель попроще? Сколько она видела таких судеб? Десятки? Десятки десятков?
Кэлвин не понимал, отчего Марию тянет обратно в тепло и безопасность северного замка, но Кэлвин сам будто высечен из камня. И не ведает страха. Мария же боится всего. Боли. Смерти. Гнева тех, против воли которых ее собственная ничего не стоит. Да и откуда взяться воли у рабыни, пусть и бывшей?
У Лаверн была, но Лаверн никогда не мирилась с ошейником. Мария же научилась жить с полоской тонкой кожи на шее. Находиться в тени того, кто всегда защитит, если не как женщину, то как имущество. Избавит от необходимости бояться.
Мария так устала и… Кэлвин, наверное, прав: слова и мысли ее можно расценивать если не как предательство, то как что-то близкое к нему. Только вот Мария здесь, в безопасности под охраной восточных воинов, а мийнэ где-то там, в темницах Капитула. Ожидает казни.
Что есть верность против смерти?
На этот вопрос у провидицы не было ответа. Поэтому она крепче прижала Ча к груди и прошептала, не веря собственным словам:
– Конечно, вернется. Она же тебе обещала.