Орфей
Шрифт:
— Ты… — Харон уже успокоился, — уходишь, мы больше не увидимся?
— Скорее всего, нет. Мне нужно еще записать истории, пока не забыл.
— Зачем?
Я пожал плечами, время от времени, задаю себе этот вопрос. Я помню Землю, помню первые планы, рождение идеи полета, постройку корабля, как мы улетали — несколько тысяч романтиков-энтузиастов, нас провожало все население планеты, буквально. Помню, как я носился с идеей анабиоза, а Олег Гайдуковский — наш тогдашний капитан, отмел ее. И я решил испытать опасную технологию на себе. Тогда, в первый раз, не умея выставлять промежуток, я проспал больше двухсот лет, а, кода проснулся…
Я был проповедником, пытаясь вернуть потомков к идеям всеобщего равенства и братства, с которыми их предки отправлялись в полет, но толпа фанатиков едва не растерзала меня. Я был диктатором — единоличным правителем, пытаясь построить лучшее общество, но ближайшие соратники свергли меня. Я был королем, но мои дети забыли наставления отца. Тогда я стал летописцем, сказителем. Раз в двадцать, иногда в тридцать лет, я выхожу из анабиоза, путешествую по ковчегу, записываю истории, потом ухожу, до следующего раза. Я надеюсь дожить до счастливого конца полета, хотя совсем не уверен, будет ли он счастливым. И всякий раз, засыпая, когда опускается стеклянный колпак камеры, страшусь одного — открыть глаза и увидеть за стеклом безразличную черноту вечного космоса.