Опальные
Шрифт:
— Договаривать-то нечего…
— Но он жив?
Кирюшка глубоко вздохнул и покачал отрицательно головой.
— Он умер, умер, умер! — вскричала Зоенька, и слезы брызнули из глаз.
Сам Илюша готов был также заплакать. Но ради сестрицы он пересилил себя и стал ее успокаивать.
— И давно он умер? — спросила, все еще всхлипывая, Зоенька.
— Еще в летошнем году, — отвечал Кирюшка, — на Петровках.
— А отчего?
— Да не то от раны, не то с тоски-кручины.
— Ты уж лучше бы толком рассказал, как все было, — заметил со своей стороны Илюша.
И принялся Кирюшка рассказывать, хотя и не то, чтобы с большим "толком". Состоял сам он, Кирюшка, "якобы стремянным" при Осипе Шмеле; с Юрием же "встрелся" совсем нежданно-негаданно под Симбирском в разгаре схватки разинцев с царскими стрельцами. Попав меж двух огней — симбирского гарнизона и вновь прибывшего из Казани вспомогательного войска князя Борятинского, казаки замешались, побежали. Дольше других держалась сотня Шмеля, хотя от нее не осталось уже и половины. Как вдруг бежит молодой стрелецкий сотник, кричит во всю голову: "Стой, Шмель! Сдавайся!"
— Это был Юрий! — догадался Илюша.
— Да, он. Шмель, знамо, не сдался, и завязалась у них рукопашная. Зазевался я на них, как вдруг меня пулей — казацкой али стрелецкой, сам не знаю — ровно молотком в колено. Заорал я на всю Ивановскую, покатился кубарем…
— А Юрий что же?
— Изловчился он в рукопашной всадить Шмелю кинжал в бок, упал Шмель на спину — да и дух вон. А тут наскочил и на самого Юрия сзади другой казак, рубанул его по башке, и упал он замертво.
— И тут же скончался?
— Нет, товарищи-стрельцы его подняли, отнесли в город. Ну, а я ползком туда же. "Так и так, — говорю, — крепостной я человек этого самого стрелецкого сотника; к казакам попал не доброй волей, забрали они меня силком…"
— И тебе поверили?
— Отчего ж не поверить? Спросили Юрия, а он подтвердил. Ну, мне лекаря отхватили полноги, дали за нее эти вот две деревянные.
— А Юрий так и не выжил?
— Может, и выжил бы, да все, вишь, сокрушался, что убил Шмеля: и во сне-то ему, и наяву мерещился. "Все же, — говорит, — как-никак человек. Хотел его живьем взять, а сгоряча убил. Не пережить мне этого, — говорит, — не пережить! Как схоронишь ты меня, Кирюшка, так воротись, — говорит, — в Талычевку, скажи батюшке, не поминал бы меня лихом". Стал он тут хиреть-хиреть, да и отдал Богу душу…
Происходил этот разговор с Кирюшкой, как уже сказано, за бревенчатым забором, окружавшим талычевскую усадьбу, у калитки, выходившей из сада к речке. При последних словах Кирюшки из-за забора послышались глухой стон и падение человеческого тела. Илюша толкнул калитку — и ахнул: на земле лежал его старик-отец с закатившимися глазами, с посинелым лицом. Сразила его, очевидно, внезапная весть о кончине любимца-сына.
— Беги за Богданом Карлычем! — крикнул Илюша Зоеньке, а сам бросился к лодке, чтобы зачерпнуть в черпак воды.
Кирюшка тем временем расстегнул на груди боярина кафтан и камзол. Но все старания обоих привести его в чувство были уже тщетны. Поспешивший по зову Зоеньки домашний лекарь точно так же не мог заставить опять биться остановившееся сердце.
— Третий удар, — объявил он. — Все кончено…
И рассказ наш окончен. Дальнейшая судьба оставшихся еще в живых двух младших членов семьи опального боярина не представляет романического интереса. Хотя опала с покойного отца их и была снята, но в Москву их самих уже не тянуло. Только на старости лет Зоенька, или, вернее сказать, Зоя Ильинишна, уважаемая во всей округе вдова-боярыня, по настоянию своих внучат побывала в Белокаменной проездом в основанную царем Петром Алексеевичем на берегах Невы новую столицу Санкт-Петербург.
Брат ее, Илья Ильич, женившись еще в молодые годы, прожил затем безвыездно до глубокой старости в родовой своей Талычевке, заслужив также всеобщее уважение и любовь соседей за свое образцовое сельское хозяйство и широкое гостеприимство. Не одобрялось людьми старого закала только его чересчур, по их мнению, мягкое обхождение с "подлым народом", в котором он видел чуть ли не равных себе "ближних". С Ильей Ильичем угас старинный род Талычевых-Буйносовых, так как хотя он и был счастливым отцом многочисленных дочерей, но сына ни одного не имел. Память же об нем перешла в потомство по женской линии, благодаря особенно его путевому дневнику, с выдержками из которого мы уже познакомили читателей в одной из предыдущих глав.
1905