Оно
Шрифт:
02.08.96.
Все отлично.
22.08.96.
У меня праздник: Саша дома.
Обсуждаем, как будем жить дальше. Он очень изменился — похудел. Волосы отросли. Опять стал похож на женщину.
В больнице три человека знают (пришлось на это пойти), что он женщина. Им всем хорошо заплачено. Но в любой момент могут начать шантажировать. Не перебраться ли в Москву?
...
06.02.97.
Мы в Москве. Двухкомнатная квартира на Стромынке.
Писать некогда, как и что, слишком много дел.
...
24.09.97.
Это шок.
Началось давно — после больницы, после операции. Что там делал хирург (который узнал тайну Саши), неизвестно. Но Саша начал меняться. Во многом. В отношении ко мне. И вообще.
И вот наконец вчера (то есть сегодня, но днем — пишу ночью) сказал, что он теперь не хочет быть мужчиной. После больницы он постепенно возвращался к своей женской сути (к своему естеству, так он сказал), и окончательно вернулся. Он стал опять женщиной. То есть стала. Обратила внимание на то, что поглядывает на мужчин.
Еще она сказала, что у нее последняя возможность завести семью и даже ребенка. Ей еще сорока нет.
Поэтому надо разойтись и жить отдельно.
Я была в истерике.
Я уговаривала ее этого не делать.
Ведь она мне нужна в любом виде — мужчина, женщина, все равно. Это предательство!
Она твердила, что все решила.
Тогда я предложила: хорошо, я соглашаюсь на операцию, я делаю себя мужчиной — и нет проблем.
Она сказала:
— Проблемы будут. Я тебя любила — как женщину. А как мужчину я тебя полюбить не могу. И вообще, ты мне будешь напоминать о прошлом. А я не хочу. Я хочу забыть прошлую жизнь.
— Она пока настоящая!
— Она уродская, — сказала Саша.
Я еще долго плакала, умоляла, даже теряла сознание.
Бессмысленно.
Она меня предала.
Единственный человек, ради которого я жила.
Неужели в этом мире нет ничего, на что можно положиться?
Глупые бабские вопли.
10.10.97.
Пью вот уже который день.
То есть сегодня уже не пью.
Поняло (это я о себе) одно: умереть еще не хочу.
Я о многом думало в это время.
Я проклинаю все свои мучения и все свои надежды.
Я буду еще жить и получать удовольствие от всего, от чего смогу. Я полно энергии, я умно, талантливо, мне всего только сорок лет.
Все еще впереди.
45.
Я закрыл тетрадь и спросил Стеллу:
— Откуда это у тебя?
— Он сам принес. Приезжал из Москвы по каким-то делам, позвонил, потом пришел. Вот, говорит, я обещал Саше — я записал, хоть и не все. Пусть диссертацию сочинит. Он не знал, что Саша умер. Я сказала об этом, он странно так усмехнулся и говорит: «Соболезнования не выражаю». И ушел, но тут же вернулся: все равно, говорит, возьмите, мне не нужно. Вот и валялась у меня эта тетрадь. Забирай, если хочешь.
— Зачем?
— Пригодится. Может, напишешь что-нибудь.
— Вряд ли, — сказал я, зная, что на самом деле попытаюсь, но таков у меня обычай: отрицаю, чтобы не спугнуть.
И через некоторое время попытался, что-то узнав (в частности от Салыкина, с которым близко знаком), что-то домыслив, и доведя эту историю до процитированных выше дневников (именно процитированных — не подряд и не всегда близко к тексту, ибо подлинные дневники, повторяю, вещь часто скучная, с обилием ненужных подробностей и, напротив, с умолчаниями о чем-то очень важном).
Дальше — застопорилось.
И дело не в том, что мне позарез надо было узнать, что именно сталось с Валько в последующие годы: человек стал персонажем, а персонаж живет уже своей логикой, надо только эту логику понять.
И обычно мне это дается, обычно персонажи сами подсказывают, сами идут куда-то, остается им просто следовать.
Но в случае Валько было возможно слишком многое.
И требовалось понять, что окажется наиболее характерным.
Я перебрал множество вариантов.
46.
Например:
Валько наконец решается на операцию.
Он становится мужчиной.
Он впервые в жизни чувствует, что такое влечение.
Оно начинает мучить его еще в клинике, но — нет возможностей, нет способов, он с нетерпением ждет выписки.
Он идет, с великой жадностью осматривая каждую женщину — так откровенно, что они чуть ли не шарахаются от него. И некая девица, хоть и отработавшая смену, но решившая не упускать верный заработок, встает на его пути и безошибочно спрашивает:
— Ищем?
— Да! — выдыхает он.
— К тебе или ко мне?
— Все равно!
Идут к ней.
Две ее заспанные подруги недовольны, она гонит их на кухню пить кофе и обрабатывает клиента, удивляясь его жуткому нетерпению и неестественному восторгу.
— Ты будто сорок лет на необитаемом острове жил, — говорит она.
— Именно! — отвечает Валько.
Ему невтерпеж продолжить эти занятия, но уже на третий день выясняется, что он болен. Приходится лечиться, лечение неприятно.