Чтение онлайн

– Самое верное предсказание, я считаю, получают от лошадей в Онхесте [81] , - сказал Лад.
– В поле, возле рощи Посейдона, лошадей запрягают в повозку и, стегнув кнутом, пускают без возничего. Если лошади сразу въедут прямо в рощу, победа гарантирована.

Патайку и Эфармосту нечем похвалиться, кроме собственных сновидений и нескольких амулетов, поэтому они чувствуют себя беззащитными. Они слышат, как Каллий, потомок элевсинских жрецов, говорит:

– Здесь тоже есть оракул. А предсказатели из древних родов Иама и Клития толкуют сны и объясняют движение дыма на жертвенном огне. И в Олимпии до того, как она сделалась местом игр, был оракул.

В этот момент Сотион спрыгнул вниз. Он оказался как раз за спиной Каллия.

– Откуда ты свалился?

– С Луны!

– И что там слышно?

– Говорят, завтра - полнолуние.

– О, этому предсказанию можно верить, - согласился Грил.

Сотион вошел в ручей и показал, что значит мыться в олимпийском источнике на рассвете дня состязаний.

Под его ступнями вода забурлила, забили фонтаны, словно он открыл новые родники, ибо, если другие набирали только пригоршню воды, он выплескивал на себя целые струи. Сотион извивался в безумном танце, фыркал, кричал, и вода, ожившая под его руками и ногами, словно разделяла с ним его бурное веселье. Он выскочил из ледяной ванны в беспамятстве, возбужденный, в широко открытых глазах мир кружился вихрем воды, а разбуженная кровь кипела, отчего тело его обрело розовый цвет.

Он одолжил гребень у Грила и так же, как в первый день своего пребывания в Элиде, взял у него сосуд с оливковым маслом. Расчесав влажные волосы, отбросил их назад, и тогда на лбу у него обозначилась полоса более светлой кожи, будто лунный серп. Грил помог ему заплести две косы, которые он уложил вокруг головы, связав концы их на лбу под челкой.

Обсуждали вчерашние состязания. Евримен хвалил Феогнета.

– Фемистокл все испортил. Никто не смотрел на их поединок, который в самом деле был прекрасен.

– И добавь еще, - вставил Патайк, - что он победил Дракона, олимпионика. Такая победа ценится особенно высоко.

– Оценивалась бы и в самом деле так, - прервал его Грил, - если бы последняя Олимпиада вообще чего-нибудь стоила. На ней не было и сорока атлетов!

Неожиданно Сотион заметил отсутствие Иккоса. Он мог также обратить внимание на то, что отсутствуют и многие другие атлеты, разбредшиеся по лагерю, но у Сотиона имелось более чем достаточно оснований, чтобы думать только о нем. Куда исчез Иккос? Уж конечно, не лагерь его привлек - он не принадлежал к числу тех, кто любит слоняться среди палаток, затевая разговоры с первым встречным. Еще более сомнительно, чтобы он пялил глаза на лошадей или выискивал местечко на ипподроме: ведь ему, как и другим атлетам, обеспечено место рядом с палаткой элленодиков.

Сотион побежал вдоль Кладея, туда, где берег опускался, переходя в Альтис. Оттуда юноша направился прямо к стадиону.

Иккос был на беговой дорожке. Он стоял с гальтерами в руке, а его мальчик собирался замерить длину его прыжка. Нагнувшись над копьем, служившим меркой, мальчик обернулся на шелест песка. Он смутился, словно застигнутый при совершении дурного поступка, и взглянул на своего господина. Иккос тоже повернулся.

– Ты отрабатываешь подобным образом весь пентатл?

– Мне бы хотелось, чтобы ты составил мне компанию в борьбе.

– Хорошо, но только после полудня.

Мальчик тем временем произвел замер и шепотом назвал Иккосу какую-то цифру, тот кивнул.

– Мне кажется, ты видишь в этом нечто предосудительное, - обратился он опять к Сотиону.

– Дело не во мне, но если тебя заметит кто-нибудь из членов Совета или из элленодиков...

– Понимаю, поэтому я и выбрал время, когда они заняты другими делами. Я знаю этих людей. Лет через сто им придет в голову мысль построить гимнасий и палестру здесь, в самой Олимпии.

– Подожди ради этого сто лет, а пока уважай обычай, запрещающий использовать Олимпийский стадион для тренировок.

Иккос дал знак мальчику, который тотчас же собрал все принадлежности.

– Надеюсь, ты не выдашь меня?

– Чего это вдруг ты боишься меня, - удивился Сотион, - раз уж отважился прийти сюда, где увидеть тебя мог любой?

– Ты знал, что я здесь?

– Догадался и пришел тебя предостеречь!

– Похоже, что ты боишься меня потерять, клянусь Зевсом!

Сотион молчал, размышляя над странностями этого человека. Старательный, осторожный, аккуратный и предусмотрительный, Иккос в день соревнований мог оказаться под розгами или быть исключенным либо получить то и другое одновременно.

– Не понимаю, - проговорил Сотион, - зачем тебе это понадобилось?

– Не понимаешь? Мы ушли из Элиды десятого. А сегодня тринадцатое. Я несколько дней не тренировался. Когда я попадаю в вашу компанию, мне приходится отвечать на такие вопросы, будто я говорю с людьми, никогда не видавшими гимнасия.

– А слушая тебя, можно подумать, что ты варвар, которому неведомы наши обычаи. Ведь мог же ты найти другое место.

– Я должен участвовать в пятиборье, а не коз ловить. Ты хочешь, чтобы я бегал и скакал по стерне?

– Ерготель нашел великолепный луг под Гарпиной.

– Под Гарпиной! Шесть стадиев туда, шесть обратно. Может, тебе и пришлось бы по душе, если бы я вернулся оттуда без ног!

– Заведи себе мула!

И он оставил Иккоса у Герайона. Сотиону не хватало терпения на подобные беседы, после них всегда возникало взаимное презрение и даже ненависть. Никакого взаимопонимания между ними быть не могло. Они принадлежали к двум разным мирам. С высот могущественного мира Сотиона Иккос казался всего лишь назойливой причудой, которую обходят стороной. Когда Сотион шагал по открытой площади Альтиса, он словно ощущал взгляды статуй, взгляды людей, чья жизнь служила идеалом: помогала выработать в себе стойкость и силу, послушание законам жизни, радостную уступчивость любым условиям, здоровье, свободу от чувства недоверия и скупости. Их улыбающиеся лица были обращены к востоку, их тела из дерева, мрамора и бронзы отражали утреннее солнце, тени их растворялись среди деревьев, что росли у них за спиной.

Нынешний день способен был поставить его в их ряду. Эта мысль заставила его остановиться. Единым взглядом охватил он всю аллею славы, от столба Эномая до Булевтерия, и подумал, что ему хватило бы здесь места. Изваяния не теснились одно к одному, между ними оставалось достаточно свободного пространства, не занятого даже мемориальными плитами. Однако, как во сне невозможно разглядеть свое лицо, так и Сотион не в состоянии был представить себя в виде статуи. Даже мысленно он видел только цоколь со своим именем, выше была пустота, которую он ничем не мог заполнить. В конце концов он устыдился своего тщеславия.