Чтение онлайн

— Все, Рома, принимай работу. Мы свое дело сделали, — прогудел Васек, один из относительно молодых слесарей.

Молод он был лишь относительно официального пенсионного возраста — то есть его еще не достиг. От Васька ощутимо разило вчерашним перегаром, и он явно маялся, дожидаясь обеда.

— Как же я ее приму, если понятия не имею, дает ли эта штука результат? — возразил я ему.

О назначении прибора рабочие знали и прозвали его между собой Гробоглазом.

— Да хошь, я сам на это кресло сяду, а потом расскажу, как там, в загробном мире? — предложил Васек, глядя на меня с надеждой, — Если работает, ты меня отпусти на сегодня. Премия за испытания полагается, или как?

Отпустить слесаря своей властью я не мог, но о готовности Васька лечь жертвой на алтарь науки директору сообщил. А тот немедленно дал добро и пообещал вместе с биофизиком спуститься и присутствовать. Вениамин Алексеевич появился мгновенно, а директор — нет. Может, его кто по дороге перехватил, может, мы его не так поняли, но через десять минут Васек заорал, что далее он ждать не может, что развитие российской науки отлагательств не терпит — и взгромоздился на кресло Раеведа.

Рабочая камера опустилась на его давно не мытую голову, я щелкнул тумблером, засветился огонек на контрольной панели — и все. Тишина, Васек сидит в кресле, лицо его скрыто камерой, он не шевелится, а мы молча смотрим друг на друга. Никто ведь не знает, на сколько этот аппарат включать положено. И даже биофизик не знает. На мышей пять минут воздействовали…

Спустя минуту я выключил Раевед. Камера отъехала вверх, открывая серое, в испарине лицо Васька. Глаза закрыты. Дышит.

— Вась, ты как? — тихо спросил его Егор Платонович, слесарь постарше.

Открыв глаза, Васек потрясенным взором обвел всех окружающих, изумленно, но совершенно без радости буркнул: — "работает", — и, пошатываясь, направился к выходу. Вениамин Алексеевич семенил сзади, лез с вопросами, но Васек, по-моему, его не слышал.

— Он у Вас всегда такой затюканный? — поинтересовался биофизик, вернувшись.

Слесаря отрицательно покачали головами. Назвать Васька затюканным мог только человек, видевший его один раз в жизни и обязательно — спящим. Но с кресла слесарь действительно слез сам не свой. Задумчивый слез, вот оно как. Даже биофизик, человек совершенно посторонний, это заметил и понял — дело неладное. Но раз Васек ему ничего не сказал, то о работе аппарата оставалось только догадываться. Вениамин Алексеевич заикнулся было, что надо бы повторить пробное включение — мол, похмельный человек такие адские муки мог себе представить, что надо радоваться, что он вообще на своих ногах ушел — но желающих повторить подвиг товарища не находилось. Едва биофизик начинал смотреть в мою сторону, я немедленно делал вид, что крайне заинтересован чертежами Раеведа. Предполагать можно было все, что угодно, но Васек выглядел настолько на себя непохожим, что его вид враз убедил присутствующих в работе аппарата. И замечание про адские муки Вениамин Алексеевич сделал совершенно напрасно…

Спас положение, спустившись, директор. Выслушав краткий отчет, он решил:

— Я сам сяду в кресло. Настоящий ученый на себе экспериментирует. Чего посторонних привлекать? Я православный, так что вернусь — расскажу про рай. Надеюсь…

Все же голос у Вадима Петровича предательски дрогнул. Но ничего, на кресло он влез, взмахнул рукой и сказал гагаринское:

— Поехали!

Хорошо так сказал, оптимистично. У меня даже от сердца отлегло. Но аппарат я включил только на тридцать секунд. Все это время мы, затаив дыхание, следили за нашим директором. Уж он, мне казалось, в ад никак не мог попасть.

— Ну вот, а вы боялись, — Вадим Петрович слез с кресла, как ни в чем ни бывало, — докладываю…

По словам директора, ничего особенного там, в загробном мире, с ним не происходило. Невысокий такой лесок, дорожки между деревьями, изящные каменные дома между ними. И вокруг ходят люди, парами, группами, беседы ведут умные. Одеты все непритязательно. К нему сразу двое подошли, и без всяких представлений сразу начали беседу о методах концентрации солнечной энергии. Вадим Петрович даже ошарашен был, насколько компетентными оказались встреченные им товарищи. Так, за разговорами, положенное ему райское время истекло, и он вернулся в суровую реальность.

Доложившись, директор убежал работать — записывать мысли, вынесенные им из своего путешествия. Слесаря скептически на меня посматривали, а биофизик грустно сказал:

— То, что нам Вадим Петрович описывал, весьма напоминает Академгородок, где он диссертацию готовил. Я там тоже бывал, не спутаю ни с чем. А его собеседники — лишь зрительно-акустическое представление его же мыслей. Пожалуй, на ученых Раевед опробовать бесполезно.

Сошлись мы на том, что более всего нам подойдет человек религиозный, без особого воображения, и лучше — праведный. То есть явным образом к грехам не склонный. Я и предложил нашу сотрудницу Анну Кирилловну. Ей вот-вот полтинник, одинока, библию в рабочем столе держит — и открывает ежедневно. Сдержанна, исполнительна, увлекается вышивкой. Какими словами ее Вениамин Алексеевич уговаривал, я уж не знаю, но после обеда мы вновь собрались в подвале.

Слесарей отослали, таково было непременное условие Анны Кирилловны. Присутствовали мы с биофизиком и Вадим Петрович. На этот раз я продержал Раевед включенным три минуты.

— Ну, Анна Кирилловна, докладывайте, куда Вам удалось заглянуть, — взял быка за рога директор, — рай, ад?

Анна Кирилловна вначале с интересом на него посмотрела, но затем вдумалась в его слова, глаза ее потухли, она сгорбилась — ей-богу, сгорбилась, сидя в кресле! — и она тихим голосом ответила:

— Не рай. Не ад. Там холодно и скучно. Пустые комнаты… Можно, я пойду?

Я помог ей слезть с кресла и она на мгновение ко мне прижалась. Я подумал, что ее покачивает после Раеведа, но она подняла голову и ушла совершенно ровной походкой.

— Не рай, не ад, — пробормотал директор, — а что еще? Может, нам к священнику обратиться?

Вениамин Алексеевич полагал, что лучше обратиться к психологу. Они сговорились, что проконсультируются у того и другого. На этом первый день опробования аппарата закончился. Результат его действия меня, скажем прямо, удивил. Я-то ожидал, что он предоставляет людям некие приятные сновидения или галлюцинации. Но биофизик мои заблуждения рассеял.

— Сновидения наши, дорогой Роман, отражают работу мозга над текущей информацией. Мозг ее пережевывает, переживает заново, прокручивает возможные варианты. Если бы не сны, в которых мы на время сходим с ума, забывая всякую логику, наше сознание лопнуло бы под грузом всяких мелочей, которые требуют обдумывания. Крыша бы поехала гарантированно. Сон для мозга — как перезагрузка для сбившегося компьютера. Раевед стимулирует совсем другое состояние.

— Значит, с галлюцинациями тоже ничего общего? — уточнил я. — А на что тогда это состояние похоже?