Окно в природу
Шрифт:
Растительный мир приспособлен выживать при морозах под снегом. В зимы, когда снег запоздал, а морозы поторопились, некоторые растения, в том числе зерновые на полях, гибнут.
Снег для широкого пояса Земли — явление постоянное. И природа к этому приспособилась. Это наглядно проявляется в изменении окраски некоторых животных. Песцы, зайцы, куропатки, ласки и горностаи к приходу зимы белеют.
Долгое время механизм перемен в цвете меха и перьев был не вполне ясен. Сейчас установлено: запускается он убыванием света. День короче, длиннее ночи — и заяц постепенно к нужной поре из серого становится белым. Если снег запоздал, заяц оказывается в положении незавидном — на «чернотропе» он очень заметен. Заяц уязвимость свою вполне понимает — крепко лежит где-нибудь, прижавшись к колоде или забившись в кусты.
В это время люди меняют телегу на сани, велосипед — на лыжи. Гладкие плоскости по накатанному снегу великолепно скользят — под полозом на мгновение образуется микроскопическая пленка воды. Лыжники знают: в большой мороз скольженье неважное. И есть температуры, когда скольженья нет вовсе. В Антарктиде для самолетов установлен жесткий предел — минус 60 градусов. Если мороз сильнее (например, в районе станции «Восток»), снег становится, как песок, скольженье по нему невозможно, самолет не взлетит.
Ну а легкий, «теплый» снег — радость для всех. Кому лыжи, кому снежки, кому время выбить, вычистить снегом половики и ковры. Птицы и звери тоже используют рыхлый снег для чистки пера и меха — собаки и волки валяются, вороны, взъерошив перья, проделывают в снегу глубокие борозды.
Из окошка лесного дома я наблюдал однажды, как чистился в рыхлом снегу дятел. Он выбирал сучок, отороченный сверху снегом, полз по нему вниз, потом перелетал на новый. В бинокль было видно: птица даже глаза прикрывала от удовольствия.
Ну и еще снег — это запасы воды. Зимой хорошие хозяева снег на полях «пашут», чтобы ветер его не сдувал, чтобы в бороздах он накапливался. Есть старинная поговорка: «Много снега — много хлеба».
Бежин луг
Тут не случилось великой битвы, нет на этом месте ни деревянных, ни каменных древностей. Луг этот похож на тысячу других российских лугов. И все-таки луг необычный…
Пятеро ребятишек сто пятьдесят лет назад ночевали на этом лугу у костра. Фыркали в темноте лошади, плескалась рыба, тревожно кричала ночная птица. На огонек вышел заблудившийся в перелесках охотник. От него мы знаем, какая ночь стояла над лугом, о чем говорили мальчишки. Мы помним по именам этих мальчишек: Федя, Павел, Илюша, Костя и Ваня. Вот несколько слов давнего разговора.
«— А ведь вот и здесь должны быть русалки…
— Нет… здесь место чистое, вольное. Одно — река близко…»
Уже много лет мы знаем эту ночь и этих мальчишек…
Оказалось, без большого труда можно отыскать этот луг. Мы немного поколесили по перелескам на краю Тульской области, и наконец встречный сказал: «А вот сразу за ржаным полем…»
Почти по Тургеневу «был прекрасный день… один из тех дней, которые случаются только тогда, когда погода установилась надолго». Мы оставили на бугре машину и почти скатились вниз с крутого, заросшего травой обрыва. Стадо телят паслось возле кустов. Мы разыскали пастуха, чтобы спросить: тот ли луг?
— Да. Бежин луг, — сказал пастух, потянувшись после дремоты. — Деревня тоже называется Бежин Луг…
Мы огляделись и увидели: стоим на краю большой зеленой равнины. Земля с прудами, садами, оврагами, полосами ржи и пшеницы лежала теперь вверху и со всех сторон опускалась в низину зелеными, довольно крутыми обрывами.
Прохладная, сырая равнина была похожа на плоское дно большого котла. Дикие груши, дубы и вязы группами и в одиночку росли на пологих склонах. А внизу были лозняк и трава. Темно-зеленый вблизи лозняк, разбегаясь по лугу, синел. По краям же, где равнина упиралась в бугры, все было синим: и дубы на холмах, и барашки кустов, и даже лошадь с маленьким жеребенком.
К синеве добавлялся солнечный, золотистый туман, и горизонт уже только-только угадывался.
Большое облако, проплывая с запада на восток, кинуло на равнину прохладную тень. И луга вполне хватило, чтобы вместить и обозначить на лоснящихся травах все полотно и все узорные завитки облака. Мы догнали край тени и пошли вместе с ней по лугу к месту, где полоса лозняков и ракит прятала речку.
Желтые брызги лютиков, малиновые головки луговых васильков, пушистые стебельки лисохвоста, зонтики сладкого купыря, плети луговой кашки и тонкие ниточки душистого колоска — все перепутано, перемешано, и все вместе образует плотное душистое разнотравье — идешь, и за тобой остается сыроватый и темный брод.
Бежин луг… Гудят шмели. Луговые чеканы и желтые трясогузки со стеблей конского щавеля настороженным глазом провожают идущего. Кричит потревоженный чибис. Два коростеля — один близко, в кустах, другой где-то у самых бугров — то ли зовут, то ли пугают друг друга: крэкс, крэкс…
Безлюдно. Ходит вдалеке лошадь. Так или не так выглядел луг сто лет назад? Пожалуй, так же. Холмы не могли измениться, кусты и ветлы растут, наверное, на старых местах, и речка течет по прежнему руслу. Вон с того обрыва увидел Тургенев ночной костер. А ребятишки сидели где-нибудь тут, за кустами. Под крики чибиса бредем по траве…
Я делал на лугу снимки на память и чувствовал: не хватает самого главного — нынешних ребятишек. И вдруг (везенье фотографа!) к реке сбежали мальчишки. Вприпрыжку, перегоняя друг друга, они катили большую автомобильную шину…
Десятью минутами позже мы уже знали: речка называется Снежедь; деревня Бежин Луг стоит в километре от луга; поздний мороз в этом году тронул на огородах картошку и помидоры; в домах «по телевизору» видят Москву: четверо из ребят умеют ездить на лошади, а у двоих — отцы шоферы и дают сыновьям иногда посидеть за рулем…