Чтение онлайн

– Видите ли, я исхожу из фактов. Не подлежит сомнению то, что бумага самая что ни на есть настоящая. – Помяв ее в ладони, добавил: – Даже хрустит так же. Водяной знак идеальный, не искажен. Обычно фальшивомонетчикам он удается крайне редко, размываются края, а тут ничего такого мы не видим. – Перевернув банкноту, он продолжил, рассматривая короткие тоненькие штришки через лупу: – Фальшивомонетчикам очень трудно выдержать линии по сетке. В одном месте они могут быть одинаковой длины и равной толщины, а в другом, наоборот, может чередоваться длина и толщина линии. Мы, эксперты, называем такие вещи «ловушками». Фальшивомонетчики, как правило, в них попадаются. Никакой закономерности быть не должно, иначе мошенник ее усвоит. Это нужно просто знать. Здесь же соблюдены в точности все каноны!

– Такие линии могут произвести фальшивомонетчики?

– Их можно сделать на специальных гравировочных досках. Однако изготовление таких досок – само по себе настоящее искусство. – Эксперт взял следующую пачку денег и осмотрел ее столь же дотошным образом. – Я бы очень хотел сказать вам, что все эти деньги являются искусными фальшивками, но, к сожалению, – он развел руками, – а может быть, и к счастью, должен признать, что они настоящие.

– Это ваше окончательное решение? – обреченно спросил Вольф, холодея.

– Возможно, что где-то и затесались одна или две фальшивые банкноты… Это можно проверить только при углубленном исследовании. Но вы мне ответьте, где сейчас нет фальшивых денег? – Вольф промолчал, лишь только крепче сжав губы. – Вот и я о том же… Лично я буду рекомендовать Имперскому банку, чтобы он принял эти деньги.

– Теперь вы убедились, господин полицейский, что ваш человек лжет? – сурово подал голос Трезеге-Христофоров. – Я требую, чтобы меня немедленно освободили. Иначе я буду вынужден пожаловаться на ваш произвол министру внутренних дел, а то и самому кайзеру!

Из комнат один за другим возвращались полицейские. Встав в полукруг, они хранили молчание, дожидаясь распоряжения начальника полиции.

– Что у вас там? – хмуро поинтересовался Вольф у высоченного унтер-офицера.

– Ничего, господин начальник полиции, обыскали все комнаты.

– Чемодан с деньгами пересчитать и отнести ко мне в карету! – распорядился Вольф.

– Послушайте, это самый настоящий грабеж! Вы не имеете права! – возмутился Трезеге, подавшись вперед.

Крепкие руки полицейских ухватили его за плечи.

– А этого господина – в арестантскую карету; полагаю, что нам будет о чем с ним поговорить.

– Это произвол!

– Вы преувеличиваете, – спокойно отреагировал Вольф.

– Это самый настоящий бандитский налет! – продолжал возмущаться задержанный. – Вы решили забрать мои деньги, а чтобы я вам не мешал, решили упрятать меня за решетку!

Полицейские подхватили под руки сопротивлявшегося Трезеге-Христофорова и поволокли к выходу.

«Травиата» была любимой оперой Валерия Христофорова. Он просмотрел ее более десяти раз, причем в разных странах и с разными исполнителями, но всякий раз переживал за героиню, как если бы смотрел впервые. С высоты ложи были видны красивые декорации особняка, в котором разместились действующие лица: Альфред Жермон и куртизанка Виолетта. Молодой гость произносит страстный тост про любовь, стараясь обратить на себя внимание знаменитой куртизанки. А когда это удается, то он, завороженный ее красотой и умом, признается ей в любви. Валерий Михеевич невольно напрягся, опасаясь пропустить хотя бы слово, сказанное в ответ. Далее следовал дуэт, в котором куртизанка уверяет юношу, что она не умеет любить, и передает ему цветок камелии, который он должен вернуть, как только цветок завянет… Неожиданно дверь в ложу распахнулась, и Христофоров, к своему немалому удивлению, увидел Феодосию. Невольно нахмурился, осознавая, что произошло нечто непредвиденное, иначе, зная его страсть к опере, она вряд ли стала бы его беспокоить.

– Что стряслось?

Валерий Михеевич недолюбливал Феодосию, даже не зная отчего. Просто не лежала к ней душа, и все тут! От нее как будто так и потягивало недоброй памяти Третьим отделением. Однако, в силу неких причин, Варнаховский всецело ей доверял.

– Я только что от Леонида, – произнесла взволнованно Феодосия.

По коже Христофорова пробежали неприятные мурашки, он едва удержался, чтобы не поежиться.

– Что там стряслось?

– Он сказал, чтобы вы немедленно ехали к нему. Возвращаться домой не стоит; не исключено, что там вас уже ожидает полиция.

– Томас? – коротко спросил Христофоров.

– Да. Его взяла полиция. Мы уверены, что он рассказал о вас Вольфу.

Христофоров посмотрел на сцену. Виолетта уже вручала цветок взволнованному юноше. Некоторое время на сцене было слышно только чистое сопрано актрисы, уверявшей юношу, что она не способна любить, но причина здесь была совершенно иной – просто юноша полюбил смертельно больную женщину, которая не смела открыть ему своих истинных чувств, чтобы не сделать его несчастным до конца жизни.

– Нужно рискнуть, – наконец, решился Христофоров, посмотрев на Феодосию. Грудь у барышни была высокой; странно, что он не замечал этого прежде. – В доме находится пятьсот тысяч марок, их обязательно нужно забрать!

– Если вас поймают, то могут казнить.

На лице девушки отразилось нечто похожее на сожаление. Возможно, что она не столь скверна, как это показалось ему поначалу.

– Слишком много труда ушло на эти деньги.

Дотронувшись до его плеча, Феодосия печально улыбнулась:

– Тогда вам нужно поторопиться, у вас не так много времени.

Христофоров поднялся и, вздохнув, произнес:

– Впервые мне не удалось до конца посмотреть «Травиату».

Варнаховский нервно посмотрел на часы. Ожидание затягивалось. Христофорова все не было. В противоположном кресле, в длинном темно-зеленом платье, напоминая гибкую ящерицу, столь же изящную, как и опасную, сидела Феодосия и курила длинную тонкую сигарету из какого-то неестественно черного табака. Отчего-то показное спокойствие барышни раздражало Леонида невероятно. Сам он вряд ли сумел бы высиживать столь преспокойно, ни разу не посмотрев на часы. Варнаховский уже не сомневался в том, что Валерий Михеевич находится в руках полиции: прежде тот был образцом точности, как швейцарские часы. Оставалось надеяться на чудо, которое, как известно, случается крайне редко.