Чтение онлайн

— Прости, государь, — сказал громко, чтоб все слышали. — Виноват, а вину искуплю.

По губам Димитрия скользнула довольная усмешка.

— Хорошо, — сказал. — Помни, боярин, от кого чин получил. А поговорим после. Следуй за нами.

Из той деревни тронулись вместе. Когда отъезжали, злоязычный старик возле ворот опять не выдержал, сказал вслед:

— Играй, играй. Много властей — вода мутна. Боярское приволье.

Никто на это не откликнулся. Только Заруцкий, слышал я, вдев уже одну ногу в стремя, проворчал сквозь зубы:

— Дай срок, седой черт, не будет много. Одну власть сделаем.

Вскочил в седло, крикнул — опять по-прежнему, по-хозяйски распоряжаясь, как старый, верный слуга. Так и поехали.

Много дорог вокруг Москвы изъездили, исколесили. И не мы одни. Все это походило на кружение. Завоевателей было много, а для всех приз один — Москва. Но приз этот в руки не давался. И даже если и давался, то затем происходило странное: рассыпалась на крохи Москва. Горела, расточалась, разбегалась, уходила в леса, в пламени исчезала и в дыму, но словно не хотела оставаться во владении тех, кого не принимала. Она явственно искала. Чего? До времени было это сокрыто для смертных. Но даже и тогда, когда пепел лишь оставался на том месте, что русские называют «Москва» — она и тогда жила и тогда искала. Город этот, думается мне иногда, — заколдован. В нем скрыто таинственное обещание. Но в чем оно состоит и когда исполнится, — об этом можно лишь гадать.

И вот так, переезжая с места на место, дожили мы до той сентябрьской ночи, о которой я уже вам имел честь упомянуть. В ту ночь повисла над всеми, кто окружал близко «царя», и над ним самим прежде всего, и над Мариной — опасность смертельная.

Тогда под Москвой важную роль среди польских королевских, войск стал играть гетман Жолкевский, человек умный и решительный. Он захотел одним ударом устранить самозванного Димитрия, которого считал опасным соперником короля Сигизмунда. Ибо надо вам сказать, что ложный «царь», совсем уж как будто покинутый своими союзниками; пользовался еще иногда поддержкой московской черни.

Решив сделать это, послал гетман отряд отборных своих войск в монастырь святого Николая на реке Угреши, где в то время были «царь» и Марина и небольшое число охранявших их.

Тот монастырь находился на юго-востоке от Москвы, а польские войска — на западе. И их отряду следовало пройти напрямик кратчайшим путем через Москву. И хотя в то время царя Шуйского уже в столице не было и власть там держали бояре, покорные королю Сигизмунду, было, как я узнал позже, опасение стычек московитов с польскими войсками. Но все обошлось, и отряд прошел быстро, достигнув монастыря в глухую полночь.

Было тихо. Мелкий дождь шелестел по листве деревьев и деревянным строениям монастыря. Этот дождь пришел напоминанием о близящейся осени и навел на затаенные мысли о том, что еще одно лето закончилось в России, а были мы так же далеки от цели, как и вначале. Странное дело — разрушить столицу московитов и нам и другим удавалось много раз весьма успешно, но овладеть ею — нет.

В ту ночь мне не спалось. Но весь монастырь с его обитателями был погружен в сон, за исключением лишь сторожа у ворот. Он изредка ударял в доску, ободряя себя и прогоняя дремоту.

Неожиданно за оградой монастырской, состоявшей из высоких и толстых бревен, послышались торопливые шаги, почти бег, затем частые удары в, ворота.

— Кто? Чего надо? — громко спросил сторож.

— Буди! — закричали из-за ворот. — Буди всех сейчас же! Государю вашему беда!

— Чего орешь? — все еще не понимая, вопрошал сторож.

— Буди! — кричал невидимый у ограды. — Едет сила шляхетская сильная, Москву уж, наверно, проехали, монастырь им велено брать и государя, великого князя Димитрия Ивановича, и жену его Марину Юрьевну, и всех ближних перебить… Буди! Через час уже здесь будут или раньше.

Сторож начал отодвигать запорный брус, чтоб отворить калитку, впустить кричавшего человека. Я же не медля побежал на другую половину монастырского строения, дабы разбудить «царя», Заруцкого и Марину.

Переходы были узки, темны, тесны, но добрался быстро. Неслышно миновал казака с саблей у двери комнаты Заруцкого. Казак дремал, а дверь была закрыта изнутри. Я стучал, и наконец открыли, и я увидел Заруцкого в шелковом небесно-голубом халате, и был Иван Мартынович бодр и без тени сна. Показалось мне, он недоволен. В руках у него был подсвечник с оплывшей свечой. При свете ее бросилась мне в глаза на постели женская батистовая сорочка во фландрских кружевах.

Я ошеломленно пялил на нее глаза и молчал. Заруцкий взял меня крепко за руку, спросил:

— Ну?

Я сказал, в чем дело. Да уже и так со двора доносились крики.

Заруцкий позвал казака, что стоял у двери, приказал поднять всех, седлать коней, увязывать поклажу. Сам он тут же сбросил халат, начал надевать походное платье. Пока все это совершалось, открылась вторая дверь, вошла Марина.

Она поздоровалась со мной как ни в чем не бывало и спросила Заруцкого, что происходит.

Он уже был одет, при оружии и, наклонив голову, сказал:

— Ваши соотечественники по приказу гетмана Жолкевского спешат сейчас сюда, ваше величество, чтобы захватить вас и супруга вашего, государя, и лишить всех жизни. Так донес верный вам и преданный житель Москвы, только что достигший монастыря, и сведения его, кажется, верны.

— Соотечественники? — лицо Марины вспыхнуло. — Кто? Их нет. Одни враги только среди них. И родины — нет. Ничего. Только Русь могла бы… Но она не хочет. Идемте.

Вышли во вторую дверь и достигли уединенной комнаты, у которой тоже был страж. Марина сделала ему знак и вошла одна, захватив свечу и приказав нам подождать.

Дверь она оставила открытой, и нам слышен был оттуда сначала невнятный разговор, а вскоре — крик. Несколько раз вскрикнул он: «Не хочу!» И сразу понятно стало, что «царь» находился в крайнем гневе, отчаянии и страхе.

Заруцкий прислушался, дернул плечом, решительно шагнул через порог. Я последовал за ним. Мы увидели небольшой покой. Тени от свечи метались по комнате. Кровать была в беспорядке. Марина стояла посередине, сложив руки на груди, кусала губы. Она посмотрела на Заруцкого, повела взглядом в угол. Там увидели мы полуодетого человека. В прижатой к груди руке тускло сверкал большой нож. Это был «царь» московский. Хочу сказать вам, почтенные господа, что уж много лет прошло, но избавиться от этого воспоминания не могу, ибо принадлежит оно к ужаснейшим в моей жизни. В тот миг лицезрел я человека, умирающего на глазах от безысходного ужаса.