Огненный плен
Шрифт:
Странно все, что со мной сегодня происходит. Но еще страннее люди, которые рядом со мной в этот день.
Мазурин между тем закончил свои дела и вышел в коридор. Сквозь далекий шум разрывов я слышал его звонкие шаги по пустому коридору. Где-то внизу кипела жизнь. Кричали в трубки телефонисты, полковники просили помощи, звучали цифры, названия населенных пунктов, но здесь, на втором этаже школы, было тихо. Так и должно быть, наверное. Учиться математике на втором этаже было бы невозможно, когда бы на первом на уроке пения дети пели «По долинам и по взгорьям».
По долинам и по взгорьям… Кажется, я догадываюсь, что сейчас будет происходить. Такие же чувства я, врач, испытываю в кабинете стоматолога. Непреодолимое чувство страха, которое не может подавить даже медицинское образование. Причиной моей догадки стал грохот и последовавший вслед за ним щелчок в коридоре. Человеческий мозг реагирует на известные звуки безошибочно. Раздалась за окнами трель — не просыпаясь, легко догадаться, что пошел первый трамвай по Садовому. Послышался натянутый хлопок через стенку — соседи откупорили шампанское. Значит, праздник у них. А загремел щиток в подъезде — кто-то снова вкрутил пробки. Значит, будет электричество. Значит, будет свет.
Хотя нет. Света здесь не ожидается. Хотя электричество уже здесь. Пришло и ждет, куда его направят. Оно привыкло терпеливо ждать и начинать свой бег молниеносно. Не разбираясь, для чего этот бег предназначен. Электричество привыкло быть полезным людям.
Захватив со стола графин с водой, Шумов направился ко мне.
— Это очень неприятно, Александр Евгенич. Как врач, вы должны знать это. Я вас спрошу еще один раз. Но только для очистки совести, которую в отношении вас использую просто расточительно: кто был с вами в тот момент, когда раздался выстрел в Кирова?
— Вы с ума сошли, — прохрипел я. Сердце мое выпрыгивало из груди.
Он покачал головой, потом вдруг перевернул над моей головой графин и стал лить воду.
Отфыркиваясь и уводя голову в сторону, я лишь облегчал Шумову работу. Через несколько секунд я промок до нитки.
— Мазурин…
Аккуратно, чтобы, не дай бог, не взяться за оголенный конец, чекист ухватил провод и сразу стал похож на змеелова. Из руки его торчала голова гадюки, а из пасти ее — раздвоенный язык…
Раздался легкий хруст. Я посмотрел на пол. Мазурин ступал по срезанной им оболочке провода. Старательности его можно было позавидовать — оба конца были оголены на пять сантиметров, разведены в стороны и разогнуты буквой П. Острия этой буквы и вонзились мне в правый бок.
Огонь пронзил мой мозг, я дернулся, но кричать не мог. Кратковременный паралич внутренних органов…
Когда провод отошел от моего тела, меня заколотила дрожь. Благодаря воде удар пришелся не в бок, а по всей площади моего тела.
— Касардин, вы умный человек. Назовите имя того человека, и я тотчас отправлю вас на передовую. Даю слово чекиста.
Именно последнее уверило меня в том, что лучше немного помолчать. Поэтому просьба Шумова мной хотя и была услышана, но удовольствия от этого он не получил.
Как-то сразу успокоилось сердце… Просто наступил период плоховизны. Было плохо по всем статьям.
— Мазурин…
И за секунду до того, как жало снова вонзилось в мое тело, мой старый знакомый закричал:
— Кто был в кабинете Кирова в момент убийства вместе с вами?! За минуту до того, как его выволокли в коридор, — кто был вместе с вами?!
И жало укусило меня. Мне показалось, что змея распахнула свою пасть и, прежде чем заглотить, облила ядовитой слюной…
Киров… Звук первого трамвая… Первое мая и — Молотов на трибуне… Оголенные, раздвинутые женские ноги… я вижу даже треугольник волос и взволнованное влагалище… «Товарищи… революция… не будет пощады врагам…» Я, гимназист, стою неподалеку от Зимнего и вижу, как матросы тащат, на ходу срывая с них шинели, плачущих баб из женского батальона… Кто-то кричит, мат… «Убью, сука!.. Раздвинь ноги!..» Киров… запах пороха…
Удар в лицо. Жадно схватив ртом воздух, я откинулся на спину. Сердце билось с перебоями, оно переворачивалось, как голубь в воздушном потоке…
Это запах не пороха. Кажется, Мазурин переборщил с контактом. Мой правый бок разрывается от боли, и я чувствую запах себя, поджаренного…
Шумов хватает меня за волосы и откидывает голову назад. Я смотрю мимо него в потолок.
— Ты сдохнешь, тварь! Ты сдохнешь, и никто не узнает как! А женщине по имени Юлия очень бы хотелось увидеть тебя живым!
Юля… Откуда ему знать о ее существовании? Боже… быть может, он прав, и мир на самом деле тесен до отвращения? Быть может, что-то есть в этой примитивной логике убийцы? — как удивительно все совпадает… А может быть, цепь совпадений на этот раз благоволительно отнеслась и ко мне, уложив в воображаемую папку в голове Шумова сведения о другой Юле, не этой?…
— Какая Ю-ля?… — превозмогая последствия поражения электричеством, выдавил я.
Заинтересованный — я бы тоже заинтересовался — Шумов подошел и с размаху чиркнул спичкой о коробок. Вижу ясно на коробке этикетку: «Прячьте спички от детей!» Потянуло табачным дымом. Вместе с вонью пережаренного мяса на выходе получается не очень приятный букет, но я не прочь был бы сейчас затянуться…
И тут же меня вырвало.
Прямо ему под ноги.
— Юлия Николаевна Птицына, одна тысяча девятьсот девятого года рождения, уроженка города Москвы. Проживает по адресу: Моховая, пять. — Чекист с шумом выпустил дым сквозь влажные, сытые губы. — Да та Юля, та, Александр Евгенич! Что прикажете с ней делать? Она в Лефортове, в ожидании чуда! Сказать ей, что вы спасли случайного знакомого, пожертвовав ею?
Я опустил голову. С носа капает кровь, с волос — вода. Меня трясет.
— Вы находите свое положение смешным? — удивился Мазурин. — Что это вас так развеселило?
Подняв лицо, я беззвучный смех превратил в хохот.
— Это не та Юля!..
Меня развозило от хохота, как от спирта, все больше.
Приняв мое веселье за психопатический криз, Шумов старательно отлупил меня по лицу. Таблетка не подействовала. Других лекарств он не знал. Зато Мазурин по части медицины был более образован. Он просто ткнул меня своей вилкой в плечо. И я сразу успокоился. Все-таки есть у них в комиссариате светлые головы.