Одолень-трава
Шрифт:
— Правда, — очень серьезно и твердо произнес Скучун.
Ксюн взглянула на него с удивлением: никогда раньше она не слыхала в его голосе таких решительных интонаций…
Глава VII
— Скуч, — спросила Ксюн, в первый раз называя его так, по-домашнему, — а откуда ты знаешь эту легенду?
— Все очень просто — книгохранилище. Я ведь там зачитывался взахлеб и прочел массу старинных легенд и сказаний.
— И ты все их запомнил?
— Ты ведь знаешь: когда я болел, то все накопленное в памяти мучило меня, мешалось и путалось. А после того таинственного особняка с орхидеями, где ты нашла меня, все ожило вновь, но каждая книжка, легенда или история легла на свое место, будто на полочку…
— Скучун, а по-честному, ты никого в этом особняке не встретил?
— М-м-м… — Мы после об этом поговорим, ладно? У нас ведь сейчас очень важное дело, правда, бабушка Лена?
— Ты о кувшинке?
— Ну да. Нам надо умудриться сорвать ее так, чтобы водяной в воду не утащил… — При этих словах Скучун деланно рассмеялся, однако вид у него был не самый веселый. — Погодите-ка! — оживился он, — неужели эти цветы растут только здесь, в Ведьмином колодце?.. Название-то какое дурацкое! Что скажешь, Кукой?
— Лично я, — отозвался Кукой, — на такие бирюльки вообще не обращаю внимания: цветочки там, звездочки всякие! — Он страшно воображал перед Куторой. — Вот у меня в лесу есть приятель, Лопатоног, эдакий сентиментальный хлюпик — так ему только такое и подавай, а меня уж увольте… ой! Легок на помине…
Мимо честной компании с диким топотом пронеслось какое-то невообразимое создание и сгинуло сию минуту в кустах ежевики.
— Эй, Лопатоног, стой, да вернись, тебе говорю, это я, Кукой!
Кусты, чей покой был нарушен так бесцеремонно, просто тряслись от возмущения. Однако тут же их вновь смяли чьи-то лапы, затем в зарослях показалась совершенно гладкая напуганная физиономия с ушами, торчащими точно окаменевшие блинчики!
На вновь явившемся существе не было ни шерстинки, ни волосиночки, — только кожа да кости: на голове преглупо топырились уже упомянутые желтые уши, но самыми интересными оказались даже не уши, а лапы. Совершеннейшие две лопаты в натуральную величину — ну просто мечта огородника! И это при весьма хиловатом туловище размером не больше кролика…
Прыжок, второй — и Лопатоног присоединился к нашим друзьям.
— Вы, кажется, отдыхаете? Ой, а я и не поздоровался, — сконфузился он и покраснел с головы до пят. Лопатоног, надо заметить, был жертвой собственной душевной раздвоенности. Он носился по лесу, томимый вечно неутоленной жаждой общения, но едва найдя собеседника, немедленно тушевался, краснел и улепетывал от него со всех ног, страшно топая и утирая безутешные слезы. И все это из-за глупой его неуверенности в себе, боязни показаться смешным и нелепым…
— Ничего, мы тебя прощаем. Знакомьтесь, это Лопатоног, мой приятель, милейшее существо! — Кукой выступал, будто пава, красуясь перед Куторой. — Послушай, ты случайно не знаешь, тут поблизости белые кувшинки нигде не растут?
— Ах, эти феи! Вам надо обойти болото, там сразу за черничником будет ручей, а в нем их — тьма-тьмущая…
— Как же я позабыла! — сокрушалась Елена Петровна. — Ведь я же и вела вас к ручью… Надо же, с головой что-то, совсем: расклеилась…
Голова у бабушки Елены кружилась, сердце будто сжимали и дергали чьи-то невидимые ледяные коготки, ей с трудом удавалось делать вид, что она бодра и все хорошо по-прежнему…
— Не беда, бабуля, теперь они от нас никуда не денутся! — Ксюн помогла бабушке подняться, и все поспешили в черничник. А Лопатоног, почему-то снова смутившись, немедленно улизнул. Только его и видели…
За черничником ельник внезапно обрывался, и открывалось широкое, пахучее разнотравье. По траве, между кочек, путаясь в зарослях дикого чеснока, пробирался ручей. Чеснок склонял над водою свои цветы, качавшиеся под ветром сиреневыми звездочками. Ручей был так невелик, что даже Ксюн могла бы его перепрыгнуть, что она немедленно и сделала! Восторгам ее не было предела, ибо петлявшее русло ручья все заросло белоснежными водяными лилиями, от которых невозможно было глаз отвести!
— Ну вот и слава Богу! — Бабушка Елена попросила всех отойти чуточку подальше, а сама склонилась над цветами и принялась им что-то нашептывать. Потом, боясь повредить корень, осторожно нарвала целую охапку и поманила своих спутников. — Солнце скоро сядет. Возвращаться на дачу нельзя — мы ушли далеко, а цветы уже сорваны. Мы должны поспешить, пока они не завянут, ведь магическая сила — только в свежих кувшинках. У нас совсем немного времени: пока живы цветы, мы должны проникнуть в Вещий Лес.
— А разве нельзя без одолень-травы? — спросил Скучун.
— Почти невозможно. В лесу полно нечисти, как и повсюду, впрочем! Простого путника, грибника, к примеру, могут и не тронуть, а вот тем, кто, как мы, идет с тайной целью чью-то душу спасти — несдобровать! — Бабушка Елена любовно поглаживала длинные стебли, вода с них стекала ей на платье, но она этого не замечала и, наклонясь над цветами, разговаривала с ними и просила прощенья за то, что сорвала. Потом Елена Петровна умолкла, притихли и ее спутники. И первый прохладный ночной ветерок всколыхнул луговину.
— Пожалуй, придется нам заглянуть к Ивану Степановичу, — вздохнула бабушка Елена, — не ночевать же в лесу…
— Это, кажется, тот самый здешний лесник? — спросила Ксюн.
— Да, знакомый мой, сторожка его тут совсем непо… — да-леку… ох! — и с этими словами бабушка Елена, побелев, стала медленно оседать на траву.
— Бабушка! — Ксюн обняла ее, остальные в растерянности застыли на месте. Сиреневая звездочка чеснока запуталась в темных бабушкиных волосах… — Что же вы стоите, плохо ей! Ой, что теперь делать?… — заплакала Ксюн, поглаживая ледяные бабушкины руки.